Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

он потерял жену, говорила о человеке, который умеет запирать боль в себе до тех пор, пока она не станет оружием. По правую руку от него сидела пожилая женщина в черном с серебром. Старая императрица, поняла Арина сразу. У нее было худое, тонкое лицо, слишком живые для возраста глаза и руки, лежавшие на подлокотниках с безупречной неподвижностью человека, который однажды научился не выдавать жестом ни гнева, ни страха. Красивой ее уже нельзя было назвать, но сила в ней оставалась такой, что красота становилась ненужной. Слева от Рейнара — глава дворцовой медицины, тот самый старший лекарь. Он уже успел вернуть себе лицо: сухое, собранное, оскорбленно-праведное. Рядом сидели двое мужчин в трауре — очевидно, родственники покойной королевы. Один, постарше, с седыми висками и тяжелым подбородком, смотрел на Арину так, будто заранее примерял ей приговор. Второй был моложе, резче чертами, и в его глазах горе уже перемешалось с той злой энергией, которая ищет не правду, а мишень. Чуть дальше — двое советников, придворный секретарь, еще одна дама лет пятидесяти в богатом темном платье, слишком безупречно собранная для такой ночи. Она сидела с опущенными ресницами, но Арина все равно почувствовала в ней настороженную жесткость. — Подойдите, — сказал Рейнар. Арина подошла к столу, не выпуская ребенка из рук. Несколько взглядов сразу дернулись к младенцу. Она почувствовала это почти как прикосновение — слишком жадное, слишком пристальное. Наследник спал беспокойно, щекой прижавшись к ткани ее платья, и от его кожи все еще шло сухое тепло. — Вы устали, — неожиданно произнесла старая императрица. Голос у нее оказался низким и мягким, как бархат на лезвии. — Да, ваше величество. — Надеюсь, усталость не мешает вам помнить, что именно произошло этой ночью. Это был не вопрос. Первый укол. — Нет. — Тогда начнем. Глава дворцовой медицины выпрямился. — Арина Вельская была доставлена во дворец по экстренному вызову после того, как роды ее величества приняли тяжелый характер, — произнес он голосом человека, привыкшего читать приговор под видом доклада. — По прибытии она немедленно нарушила порядок, оскорбила дворцовую медицину, выгнала из покоев тех, кто долгие часы сохранял жизнь королеве, и самовольно вмешалась в родовой ритуал защиты наследника. — Самовольно? — тихо переспросила Арина. Он даже не посмотрел на нее. — В результате ее действий древняя защитная печать была разрушена. Сразу после этого состояние ее величества резко ухудшилось. — Ложь, — сказала Арина. Седовласый родственник королевы стукнул ладонью по столу. — Вы будете говорить только когда вас спросят! Она повернула голову. — Тогда спросите меня честно, а не заставляйте слушать, как вашу дочь или сестру убивает удобная версия. У молодого мужчины у дальнего края стола дернулось лицо. — Да как ты смеешь... — Хватит, — тихо сказала старая императрица, и этого оказалось достаточно, чтобы он замолчал. Рейнар не вмешался. Но Арина чувствовала на себе его взгляд так ясно, будто он стоял вплотную. Глава медицины продолжил: — Есть свидетельства, что до вмешательства этой женщины родовая печать держалась стабильно, дыхание королевы было ровнее, а положение младенца — контролируемо. — Кто это сказал? — спросила Арина. На этот раз лекарь посмотрел прямо на нее. — Вы станете задавать вопросы здесь? — Если вы собираетесь вешать на меня смерть королевы — стану. Он холодно усмехнулся. — Хорошо. Служанка при покоях показала, что до вашего прихода ее величество жаловалась только на родовую боль. И что настоящая паника началась после того, как вы ввели иглу в ритуальную метку. Арина почувствовала, как внутри все становится жестким и ясным. — Служанка лжет. Или ей не дали права говорить все. Еще до моего прихода у королевы был жар, тошнота и слабость, не похожая на обычную усталость роженицы. Это могут подтвердить те, кто был рядом с ней дольше, чем последний час. — И кто же? — спросила старая императрица. — Пожилая смотрительница Ивена. Одна из придворных дам у двери. Возможно, кто-то из тех, кто подавал пищу. — Возможно? — переспросил глава медицины. — Слишком шатко для женщины, которая смеет обвинять двор в невежестве. — А у вас слишком гладко для человека, который уже решил, кто виноват, — отрезала Арина. — Вы хотите свалить все на мою иглу, потому что тогда не придется отвечать, зачем на роженицу наложили печать, после которой ей стало хуже. И зачем скрыли от меня, что ее величество часами сгорает изнутри. При этих словах седовласый родственник королевы медленно подался вперед. — Вы намекаете на заговор? — Я намекаю на то, что королева не выглядела женщиной, которую убили одни только тяжелые роды. Молодой мужчина вскочил. — И ты смеешь говорить это после того, как она умерла у тебя на глазах? Арина не отвела взгляда. — Именно поэтому и смею. В зале повисла короткая, тяжелая пауза. Старая императрица смотрела на нее очень внимательно, и в этом взгляде не было ни жалости, ни открытой вражды. Только расчет. Она как будто примеряла к Арине не одно объяснение, а сразу несколько: самозванка, полезная дура, опасная свидетельница, случайная спасительница, слишком смелая женщина. — Вы утверждаете, — произнесла старая императрица, — что ее величество ослабляли заранее? — Я утверждаю, что ее состояние было подозрительным. И что если бы я не сорвала эту печать, они бы умерли оба. — А если именно вы этой печатью и воспользовались? Слова были сказаны мягко. Почти ласково. Но именно в них было настоящее давление. Арина услышала, как кто-то из советников тихо перевел дыхание. Молодой родственник покойной королевы чуть заметно прищурился, будто наконец дождался нужного поворота. Глава медицины даже не скрывал облегчения. Вот оно. Главное. Не просто обвинить ее в грубости, несоблюдении порядка, ошибке, неудаче. Связать ее с самой магией, которая вспыхнула в наследнике. Сделать не человеком, а удобным чудовищем. — Вы хорошо выбираете вопросы, ваше величество, — тихо сказала Арина. — Я давно живу при дворе, — ответила старая императрица. — Я умею выбирать не вопросы. Я умею выбирать, что переживет ночь, а что нет. Вот теперь Арине действительно стало холодно. — Тогда выберите услышать правду, — сказала она. — Ребенок признал мои руки не потому, что я что-то с ним сделала. А потому, что я вытаскивала его в тот момент, когда ваша защита душила его вместе с матерью. Седовласый мужчина поднялся резко. — Это невыносимо! — Невыносимо было ей, —