Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

над колыбелью. Арина спросила, не входит ли в этот круг что-нибудь из того, что уже чуть не убило мать и сына. Жрица оледенела лицом и вышла так, будто за ней закрыли дверь не детской, а храма. Затем прибыли две благородные дамы с видом женщин, привыкших принимать решения через покровительственный шепот. Одна заговорила о “правильном воспитании”, будто младенец уже сидел, ходил и подчинялся приказам. Вторая долго смотрела на Арину и слишком ласково спросила, не тяжело ли ей, простой женщине, такая ноша. Арина ответила, что ноша тяжела не ей, а тем, кто надеялся распоряжаться ребенком с первого дня. Их выпроводили с каменными лицами. Даже кормилицы, которых приводили снова и снова, были не просто женщинами с молоком. Каждая приходила не одна. За каждой стояла чья-то рекомендация. Чье-то имя. Чья-то тихая, но ощутимая попытка закрепиться возле наследника. Арина отсеивала их одну за другой: по запаху незнакомых масел, по слишком громкому голосу, по резкой дрожи ребенка в их руках, по собственной интуиции, которая за эту ночь стала остро неприятной и почти никогда не ошибалась. К полудню у нее уже ломило затылок от напряжения. Ребенок засыпал ненадолго, часто просыпался, искал ее голос, ее руки, ее дыхание. Стоило Арине отойти дальше чем на несколько шагов, как жар у него усиливался. Не до пламени, но достаточно, чтобы она понимала: свободы у нее пока нет никакой. Даже той, на которую можно рассчитывать за закрытой дверью. В какой-то момент, когда Ивена унесла очередную чашу и стража сменилась за дверью, Арина все же нашла минуту умыться и сменить платье. Ткань, приготовленная ей дворцом, оказалась мягкой, дорогой и слишком хорошо сидящей, чтобы не раздражать. Она долго смотрела в зеркало, на свое лицо, осунувшееся за одну ночь, на тени под глазами, на новую, незнакомую ей самой жесткость во взгляде. Так выглядела не придворная и не узница. Так выглядел человек, которого поставили у чужой колыбели и одновременно вывели под удар. Когда она вернулась в детскую, Ивена стояла у шкафа с бельем и держала в руках маленькую рубашечку с вышитым солнцем драконьего рода. — Это прислали из старых покоев ее величества, — сказала она. — Ее вещи. Для ребенка. Арина вскинула голову. — Из покоев королевы? — Не все, — быстро поправилась Ивена. — Только то, что разрешили перенести. Белье. Пеленки. Несколько покрывал. Молитвенник. Ларчик с лентами. Сердце у Арины ударило чуть сильнее. — Кто разрешил? — Его величество. Но через дворцовую смотрительницу. Все проверяли. Слишком уверенное “все проверяли” в этом доме давно перестало ее успокаивать. — Покажите. Они разложили принесенное на длинном столе у стены. Пеленки, покрывало, аккуратно свернутые рубашечки, маленький серебряный крестец над колыбелью, молитвенник в темной обложке, круглая шкатулка с лентами и узкий футляр для писем. На первый взгляд — ничего опасного. Ничего даже подозрительного. Но Арина уже знала: иногда опаснее всего выглядят именно самые привычные вещи. Она перебирала ткань одну за другой, не столько надеясь сразу найти ответ, сколько заставляя себя смотреть так, как смотрела бы, если бы это был не дворец, а дом женщины, которая перед смертью ясно сказала: никому не доверяй. Молитвенник был тяжелее, чем должен был. Арина поняла это не сразу. Сначала просто взяла его, машинально собираясь отложить, и только потом почувствовала неприятную несостыковку: толстая кожаная обложка, тонкие листы — и при этом слишком ощутимый вес. Она села ближе к свету. Раскрыла книгу. Внутри — молитвы, заложенные высохшими лепестками. Ничего необычного. Но на заднем форзаце кожа чуть отходила от картона. Настолько мало, что случайный взгляд этого бы не заметил. — Ивена, — тихо позвала Арина. Старая кормилица подошла и сразу изменилась в лице. — Это не я... — Тише. Арина подцепила край тонким ногтем. Подкладка поддалась. Внутри оказался плоский тайник — маленький, но достаточный для сложенного в несколько раз листка. Бумага была тонкой, почти невесомой. Сжата так, будто ее прятали в спешке. У Арины пересохло во рту. — Вы знали? — спросила она. Ивена покачала головой так резко, что седые пряди выбились из-под чепца. — Нет. Арина развернула записку. Почерк был женский, ровный, но в нескольких местах буквы шли неровнее, словно рука дрогнула. «Я больше не верю в случайности. Если со мной что-то случится до или во время родов, ищи не там, где все будут смотреть. Я слишком долго делала вид, что не замечаю. Сначала чаши. Потом письма. Потом люди, которых мне “советовали” держать рядом. Они меняют не только предметы — они меняют воздух вокруг меня. Я боюсь не боли. Я боюсь того, что уже не могу отличить заботу от охоты. Никому не доверяй. Даже тем, кого велят считать безопасными. Если ребенок родится живым, береги его от белых рук и тихих улыбок». Подписи не было. Она и не требовалась. Арина перечитала записку еще раз, медленнее. Потом еще. Белые руки. Белые мантии лекарского крыла. Тихие улыбки. Двор, где самые опасные люди умеют не повышать голос. — Святые драконы... — одними губами выдохнула Ивена. — Не вслух, — резко сказала Арина, хотя сама чувствовала, как внутри становится пусто и холодно одновременно. Это уже не было догадкой. Королева боялась давно. Не в последнюю ночь. Не в последний час. Давно. И молчала. Или не могла сказать вслух так, чтобы ее услышали и не списали на страх перед родами. Арина аккуратно сложила бумагу обратно, но уже не спрятала в тайник, а убрала себе за лиф платья. — Никому об этом, — сказала она. — Даже его величеству? Вопрос был слишком точным. Арина подняла глаза. Она не хотела скрывать записку от Рейнара. Но и отдать ее сразу — означало не только поделиться правдой. Это означало еще и открыть, что именно теперь лежит у нее в руках. Новый кусок чужого страха, который делает ее опаснее для всех остальных. — Сначала я прочитаю ее еще раз одна, — тихо ответила она. — Потом решу. Ивена смотрела на нее долго, как будто пыталась понять, не перешла ли эта городская акушерка ту грань, за которой обычный человек ломается или начинает играть в то, к чему не готов. — Вы не доверяете даже императору, — сказала она почти без вопроса. — Я доверяю его боли, — ответила Арина. — А вот кому он доверял до этой ночи — не знаю. Ивена ничего не сказала. Рейнар пришел поздно. Не как