Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

государь, которому полагается знать о каждом движении в детской. Не с советниками, стражей или лекарями. Один. Когда дверь открылась и он вошел, Арина сразу поняла это не по отсутствию сопровождения даже, а по тому, как изменилась сама тишина. В ней больше не было официальности. Только усталость, черная ткань, запах холодного воздуха с коридора и мужчина, который за день так и не стал выглядеть слабее, но стал выглядеть старше. Ивена тут же поднялась. — Оставьте нас, — сказал Рейнар. Старая кормилица бросила на Арину быстрый взгляд, будто хотела спросить, уверена ли она, что ей стоит остаться наедине с этим человеком. Но вышла без возражений. Дверь закрылась. Арина сидела у колыбели, в которой ребенок так и не мог лежать дольше нескольких минут. Поэтому сейчас наследник снова спал у нее на руках — щекой к сгибу локтя, тяжело и жарко дыша, как все новорожденные, которые слишком рано узнали, что такое борьба. Рейнар остановился у стола. Сегодня в нем не было ни той яростной дворцовой силы, с которой он давил совет, ни ледяной, почти формальной жесткости допроса. Он выглядел человеком, который держится на чем-то очень простом и очень жестоком: на необходимости прожить еще один час. И еще один после него. — Он спит? — спросил он. — Неспокойно. Но да. Рейнар кивнул и долго смотрел на сына, не подходя ближе. Как будто все еще не был уверен, что имеет право на эту близость, если она может снова причинить ребенку боль. Это было невыносимо наблюдать. И опасно. Потому что жалость к нему была одним из тех чувств, на которые у нее не было права. — Кормилицы? — спросил он. — Нашлась одна, которую он терпит лучше других. Но только если я рядом. — Разумеется. В его голосе скользнуло что-то, похожее на усталую горечь. Не к ней. Скорее к самой ситуации, в которой все свелось к одному и тому же: его сын снова и снова выбирал не его, а ее присутствие. Он наконец подошел ближе. Остановился так, чтобы видеть лицо ребенка. — На кого он похож? Вопрос застал Арину врасплох. Она подняла взгляд. Рейнар не смотрел на нее. Все еще на сына. — Сейчас? — тихо переспросила она. — На всех новорожденных сразу. Сморщенный, упрямый и слишком горячий. Уголок его рта едва заметно дрогнул. Это не было улыбкой. Скорее судорогой памяти о том, что раньше он умел улыбаться легче. — Его мать сказала бы то же самое, — произнес он. После этих слов в комнате стало теснее. Арина не знала, что ответить. Любое сочувствие прозвучало бы дешево. Любое молчание — жестко. Но он не требовал от нее ни того, ни другого. Просто стоял рядом с колыбелью, возле которой его собственный сын предпочитал спать у чужой женщины на руках, и в этом было столько унижения, горя и сдержанности сразу, что Арина почувствовала, как у нее сдавливает грудь. — Вы ее любили? — спросила она раньше, чем успела остановиться. Рейнар медленно поднял голову. Вот теперь он посмотрел прямо на нее. Долго. Так, что она почти пожалела о вопросе. — Это имеет значение? — спросил он. — Для того, как вы будете искать правду, — да. Он отвернулся первым. Подошел к окну. Темная фигура на фоне темного стекла. — Я уважал ее, — сказал он после паузы. — Доверял ей. Она была умнее, чем многие при моем столе. Спокойнее, чем весь мой двор вместе взятый. И... — Он замолчал. — И я слишком часто думал, что у нас впереди достаточно времени на то, что можно отложить. Это было не признание в любви. И оттого еще больнее. Потому что такие фразы говорят не о случайной женщине, а о той, чье отсутствие человек чувствует не только сердцем, но и в устройстве всей своей жизни. — А она вам доверяла? — тихо спросила Арина. Он повернулся так резко, что у нее екнуло внутри. — Что вы хотите этим сказать? Она помедлила. Потом все же произнесла: — Иногда женщины молчат не потому, что не видят опасность. А потому, что не знают, можно ли донести ее до конца и не быть обвиненной в страхе, глупости или истерике. В его взгляде появилось что-то очень темное. — Вы говорите о моей жене или о себе? — Сейчас — о ней. — А потом? — А потом, возможно, и о себе. Он молчал долго. Потом подошел ближе. Настолько, что Арина услышала его дыхание. Не ровное. Не спокойное. Просто сдержанное. — Я не снимаю с вас подозрений, — сказал Рейнар тихо. — Не потому что хочу сделать вас виноватой. А потому что не могу позволить себе ошибиться ни в одну, ни в другую сторону. — Я знаю. — Но если вы врете мне, Арина Вельская, я уничтожу вас так, что во дворце не останется даже памяти о вашем имени. Эти слова следовало бы воспринять как угрозу. И они были угрозой. Но Арина услышала в них и другое: он говорил так только потому, что уже начал понимать, насколько сильно зависит от нее ребенок. И ненавидел это понимание почти так же сильно, как боялся потерять сына. — А если я не вру? — спросила она. Он посмотрел на младенца. Потом снова на нее. — Тогда я найду того, кто убил мою жену. Это прозвучало очень тихо. Почти как клятва. На миг между ними повисло что-то новое. Не доверие. Не близость. Скорее, страшная честность двух людей, которых загнали в один узел и которые еще не знают, убьет ли он их обоих или заставит держаться вместе. Ребенок шевельнулся на ее руках, морща лицо. Арина инстинктивно перехватила его удобнее, и в этот момент заметила на столе у стены маленький серебряный поднос, которого раньше не было. На нем стояли чистые ленты, крошечный гребень, тонкая кисточка и флакон масла для обработки младенческой кожи. Она нахмурилась. — Это кто принес? Рейнар проследил за ее взглядом. — Не знаю. — Здесь ничего не должно появляться без моего ведома. — Вы уже распоряжаетесь моим крылом как хозяйка? — Я распоряжаюсь только тем, что может убить вашего сына. Он не успел ответить. Арина осторожно встала, не выпуская ребенка из рук, и подошла к столу. Флакон был тонкий, из молочного стекла, с золотой крышкой. На нем не было дворцовой метки