Порочный принц - Лили Сен-Жермен

и черепа, когда он ритмично надавливал на ее бездыханную грудь. Теперь они у него везде, начинаются от ушей и змеятся по шее до самых кончиков пальцев ног. Я не вижу ни одной части его тела, которая не была бы покрыта татуировками, кроме, наверное, лица.

Его окровавленного, припухшего лица. Он выглядит так, будто поучаствовал в драке. Возможно, после того, как я потеряла сознание, произошла какая-то борьба.

И, наконец, я вижу его глаза. Тут слишком темно, чтобы разглядеть их цвет, но я вижу их форму. Могу различить контур его губ.

«Я знаю, кто ты такой».

Как будто кто-то вырвал мое сердце и разбил его вдребезги о грязный пол. Я узнала бы эти губы где угодно. Это были первые губы, которые я поцеловала.

«Как из всех людей на свете именно он смог учинить такое?»

— Ты, — шепчу я, узнав своего похитителя.

— Привет, принцесса, — говорит Ром Монтекки, веселый тон его голоса сочится сарказмом. — Или, подожди, я так понимаю, ты теперь королева, верно? Прошла целая вечность. Кстати, когда мы в последний раз с тобой тусовались?

Я стискиваю зубы, морщась от пульсирующей боли в бедре. Жаль, что у меня нет сил вскочить и содрать с него эту чертову самодовольную рожу.

— В последний раз, когда мы с тобой тусовались, ты делал искусственное дыхание рот в рот моей мертвой сестре. Но уверена, что ты это помнишь.

Его самодовольство улетучивается. Глаза сужаются, дыхание учащается — я только что вывела из себя Рома Монтекки одним-единственным предложением?

— Как я мог забыть? — парирует он, и его слова полны ехидства и колкостей. — А вот ты запамятовала, так ведь? Это была не последняя наша встреча.

Он сказал эти слова, чтобы причинить мне боль, и справился со своей задачей. Вспомнив, что с ним случилось из-за меня, я опускаю голову от стыда, в горле комом встает чувство вины.

— Значит, это расплата?

— Малышка, это даже близко не похоже на расплату за то, что сделали со мной ты и твоя семья.

Малышка. Может, мне и двадцать пять, и я уже взрослая, но под пристальным взглядом Рома я снова становлюсь ребенком, которого нужно спасать. Только на этот раз он не тот, кто подхватит меня на руки и унесет в безопасное место.

Горе подобно внезапному наводнению; оно обрушивается на меня, неожиданно, непрошено. Кивнув, я перевариваю ситуацию, я еще не оправилась от потрясения, чтобы думать о том, как отсюда выбраться. Снова осматриваюсь вокруг, теперь, зная, кто меня похитил, все кажется другим. Даже уместным. Потому что когда-то давным-давно я предала Рома Монтекки самым жутким образом, какой только можно вообразить. Я лишила его свободы. В одно мгновение на меня свалился долг, за которым он однажды должен был прийти — в глубине души я всегда это знала.

Просто не думала, что это произойдет сегодня. И не так.

— Во времена нашего знакомства ты был добрым, — шепчу я. — Ты не был жестоким. Не таким, как сейчас.

Губы Рома растягиваются в ухмылке.

— Если ты сочла жестокостью то, что я перебинтовал твои раны и дал тебе свою одежду, то боюсь представить, что ты считаешь проявлением доброты.

— Проявлением доброты было бы отпустить меня домой, — говорю я.

Мои глаза немного привыкли полумраку, и теперь я могу различить цвет его глаз. Они ярко-голубые, точно такого же цвета, как дно бассейна, в котором мы нашли мою мертвую сестру. Его глаза так же холодны, как та вода, но во взгляде Рома Монтекки есть что-то такое, от чего меня бросает в жар и начинает кружиться голова. Это осознание. Чувство вины. Мучительный стыд за низвержение того, кого ты когда-то любил, сжигает сильнее, чем любая болезнь.

По крайней мере, я думаю, что когда-то его любила.

— Проявлением доброты было говорить правду, — категорично отвечает он. — Но в тебе не осталось доброты, так ведь? У тебя в жилах течет лишь кровь твоего отца.

От этих слов у меня вспыхивают щеки. Потому что он прав, как и Уилл. Я всегда буду девочкой с комплексом отца. Девочкой, которая ради своего отца будет лгать, воровать, изменять. Девочкой, которая все это уже сделала.

— Ты собираешься меня убить? — спрашиваю я его в лоб.

Ром смеется.

— Господи, девочка. И что в этом прикольного?

Теперь я чувствую холод. В глубине души мне хочется, чтобы он меня убил, потому что такая смерть явно будет намного легче того, что, как я думаю, Ром приготовил для того, кто стал причиной его краха.

Ром разглядывает меня, облизывая губы. Мне приходит в голову, как жалко я, наверное, выгляжу: лежу на полу, растрёпанная и истекающая кровью, как какое-то животное. Хотя, если мое состояние и доставляет ему радость, он отлично это скрывает.

— Прошло так много времени, я уж подумал, может, ты меня забыла. — Его слова звучат почти непринужденно, но я слышу в них скрытый смысл, ярость. Он действительно думает, что я о нем забыла.

Я закрываю лицо руками, чтобы он не увидел тот затравленный взгляд, который, вспыхивает у меня в глазах, словно спичка, всякий раз, когда в мои мысли просачивается Ром Монтекки.

— Я пыталась, — честно отвечаю я. — Поверь, я пыталась.

— Итак. Иногда маленькая лгунья может говорить правду.

— Ром, — протестую я, глядя на него снизу-вверх.

— Я тебе не Ром, — вскипает он. — Ты отправила меня в тюрьму. На два года. Ты.

— А ты чуть не убил моего двоюродного брата, — говорю я, но в моих словах нет уверенности.

— Какой же я злодей, — с горечью говорит Ром. — Наверное, когда я увидел, что с тобой делает Тай, мне следовало закрыть дверь и уйти. Этот маленький ублюдок заслужил каждую сломанную мною кость и даже больше.

Я с болью сглатываю.

— Знаю.

— И все же он вышел сухим из воды, а меня посадили.

Какое-то время никто из нас не произносил ни слова. У меня так кружится голова, что мне нужно взять паузу, чтобы перевести дыхание.

— Так вот откуда у тебя эти шрамы? — спрашиваю, наконец, я. — Ты получил их в тюрьме?

Ром разводит руки, указывая на рельефные серебристо-красные линии, которые почти, но не полностью, скрыты татуировками.

— Что? Эти?

Я киваю.

— Какие-то да.

— А остальные? — настаиваю я, не уверенная, хочу ли знать ответ.

На секунду во взгляде Рома проскальзывает что-то темное.

— Для Монтекки есть более опасные места, чем тюремные стены.

Не успеваю я толком над этим поразмыслить, как у меня начинает пульсировать нога, боль становится все сильнее. Действие вырубившего меня наркотика стремительно слабеет, а