Терновый венец для риага - Юлия Арниева

тяжелеть веки. Я лежала, вслушиваясь в его дыхание за спиной, и в треск догорающего костра, и в далёкий крик ночной птицы, и в стук собственного сердца, которое колотилось часто и гулко, вразнобой с его ровными, глубокими вдохами.

— Киара, — прошептал он.

— Что?

— Ты всё ещё дрожишь.

— Это не от холода, — сказала я раньше, чем успела остановиться, и зажмурилась, проклиная собственный язык, который, очевидно, подчинялся не мне, а какой-то другой женщине внутри меня, той, что хотела придвинуться ближе и перестать притворяться.

Он промолчал. Долго, так долго, что я решила — он заснул. А потом произнёс, совсем тихо, куда-то в мои волосы:

— Я знаю.

И больше ничего. Ни движения, ни попытки сократить расстояние. Просто два слова, признавшие то, что мы оба чувствовали, и оставившие это лежать между нами, как непочатый кувшин вина — не открытый, но и не убранный со стола…

Проснулась я до рассвета, когда небо над верхушками елей только-только начало наливаться мутной, розоватой полосой, и первое, что почувствовала, ещё не разлепив глаз, — тепло. Такое тепло, какого не было ни одной ночи в этом мире, ни в бараке на гнилой соломе, ни в покоях башни под медвежьей шкурой, и я несколько мгновений просто лежала, не шевелясь, впитывая это ощущение всем телом.

Моё тело, повинуясь древнему звериному инстинкту, который умнее любого рассудка, само нашло источник тепла и прижалось к нему, и теперь я лежала, свернувшись калачиком, вжавшись спиной в его грудь, и его тяжёлая рука покоилась на моей талии поверх плаща, а подбородок касался макушки, и каждый его выдох, ворошил волосы у меня на затылке.

Я осторожно выскользнула из-под его руки, стараясь не потревожить, и поднялась на ноги, кутаясь в плащ и чувствуя, как холод мгновенно вцепился в те места, где только что было его тепло. Коннол шевельнулся во сне, рука его, потеряв опору, упала на шкуру, пальцы сжались, будто ища что-то. Я замерла, глядя на его лицо: без привычной настороженности, с мягкой линией приоткрытых губ и прядью волос, упавшей на лоб. Секунду спустя я заставила себя отвернуться. Подбросив веток в затухающий костер, я направилась к ручью.

Ледяная вода обжигала. Я плескала её в лицо пригоршнями, пока не онемели пальцы, но даже этот холод не мог вымыть из головы то, что засело там накрепко: тяжесть его ладони на моей талии, дыхание у затылка и те два слова, брошенные в темноту.

Когда я вернулась к костру, Коннол уже был на ногах. Он сидел на корточках у огня, подкармливая его ветками, и над маленьким походным котелком, пристроенным на камнях, поднимался пар. Услышав мои шаги, он обернулся и окинул меня быстрым взглядом, каким проверяют, всё ли в порядке, и, видимо, удовлетворившись осмотром, потянулся к котелку.

— Держи, — Он протянул мне глиняную кружку. Наши пальцы соприкоснулись на теплом боку всего лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы по руке снова прокатилась знакомая волна. — Шиповник и мята.

Я взяла кружку обеими руками и отпила. Отвар был горячим, с кислинкой шиповника и свежестью мяты, и от первого глотка тепло разлилось по груди, а от второго отпустило что-то в горле, что было стянуто с самого пробуждения.

— Ты всегда встаёшь раньше всех? — спросила я, усаживаясь напротив него у костра, на расстоянии вытянутой руки.

— Привычка, — ответил он, помешивая угли палкой. — В наёмничьем отряде кто встал последним, тот чистит котлы. Один раз почистишь и больше не проспишь.

— А кто заваривает отвар раньше всех, тот что получает?

— Благодарность красивой женщины, — ответил он с невозмутимым лицом, но уголок рта выдал его, дрогнув.

Я фыркнула в кружку, ощущая, как щёки обдаёт жаром, и пробормотала, не поднимая глаз:

— Льстец.

— Только по утрам, — отозвался он, и мы замолчали, и молчание это было лёгким, из тех, что не требуют слов, потому что слова только всё испортят.

Мы сидели друг напротив друга в серых сумерках, попивая горячий отвар, пока вокруг просыпался лагерь: кто-то кашлял, кто-то ворчал, Кормак, выбираясь из-под шкуры, наступил Лоркану на руку и получил в ответ такое ругательство, что с ближайшей ёлки сорвалась ворона и с возмущённым карканьем умчалась прочь.

И было в этом утре, в молчании вдвоём над кружками, в дыме костра и карканье вороны что-то, чему я по-прежнему отказывалась давать имя, но что грело вернее огня и шкуры.

Глава 22

Неделя после охоты пролетела в лихорадочной суете. Оленину разделали, засолили, часть закоптили. Эдин закончил подпорку и взялся за конюшню, ворота которой держались, казалось, на одном упрямстве.

На восьмое утро, хмурое, с низкими рваными тучами, из которых то и дело сыпалась колючая крупа, я объявила, что еду в деревни. Кормак и Фергал ждали решения по полю уже вторую неделю, и оттягивать дальше было нельзя.

— Еду с тобой, — сказал Коннол, голосом нетерпящим возражения, и я не стала спорить, он имел полное право объезжать владения нашего туата.

Дорога вилась вдоль реки, берега которой, скованные тонким льдом, поблёскивали тускло, как старое олово. Лошади шли бок о бок, и копыта печатали в подмёрзшей грязи ровные парные следы.

— Расскажи про этих двоих, — попросил Коннол, когда за пригорком показались первые крыши. — Из-за чего грызутся?

— Поле у реки. Оба утверждают, что земля их, и оба, скорее всего, не врут: границы сдвигались столько раз, что никто уже не помнит, где чей плуг коснулся первым.

— Раздели пополам, — пожал он плечами. — Дело с концом.

— И получишь двух врагов вместо двух просителей. Каждый решит, что обделён. Дели хоть по волоску, обиженным окажется тот, кому достался потоньше.

Коннол хмыкнул, но промолчал.

Кормак и Фергал ждали у околицы. Стояли по разные стороны дороги и зыркали друг на друга с такой яростью, что воздух между ними, казалось, потрескивал. Они повели нас через замёрзшую луговину, перешагивая через кочки, и всю дорогу говорили одновременно, перебивая друг друга, тыча руками в разные стороны и призывая в свидетели, то покойных дедов, то самих богов.

Поле оказалось не таким уж большим: длинная полоса пахотной земли, вытянувшаяся вдоль воды, ограниченная с одной стороны старым оврагом, с другой — заболоченной низиной. Земля хорошая, чёрная, жирная, из тех, что родят щедро, и понятно было, почему оба старика вцепились в неё мёртвой хваткой.