Терновый венец для риага - Юлия Арниева

class="p1">Но мой взгляд зацепился за другое. Там, где овраг подступал к реке, русло сужалось, образуя каменистый порог, и вода перекатывалась через него с таким напором, что брызги намораживали на ветках прибрежного ивняка причудливые ледяные кружева.

— Что здесь? — спросила я. — Мельница стояла раньше?

Оба замолчали на полуслове. Переглянулись и впервые за утро посмотрели друг на друга не с ненавистью, а с удивлением.

— Была когда-то, — пробурчал Фергал, почёсывая затылок. — Ещё при деде. Каменный жёрнов, деревянное колесо. Потом сгнила, чинить некому стало.

— Место доброе, — подтвердил Кормак нехотя. — Течение крепкое, падение есть. Мельница встала бы ладно.

— Вот что я решаю, — сказала я. — Поле остаётся общим. Не твоим, Кормак, и не твоим, Фергал. Одним на двоих. Пашете вместе, засеваете вместе, урожай делите поровну.

Оба раскрыли рты, и я подняла руку.

— Взамен вы ставите мельницу. Здесь, на этом месте. Камни, дерево, руки — всё общее. Когда заработает, она будет молоть зерно для вашей деревни и для соседних. Плату за помол делите пополам.

Кормак вперился в порог, потом в поле, потом снова в порог, и я видела, как за его прищуренными глазами, со скрипом, словно ржавые шестерёнки, проворачиваются мысли. Фергал открыл рот, закрыл, открыл опять.

— А если он... — начал было, ткнув пальцем в соседа.

— Если кто-нибудь из вас попробует обмануть другого, — перебила я, — заберу и поле, и мельницу себе. Обоим ясно?

Жадность сдалась первой: мельница — живые деньги каждый месяц, не один урожай. Гордость сопротивлялась дольше, но когда Кормак, шумно выдохнув, протянул ладонь, Фергал стиснул её так, что оба скривились.

— Вот и славно, — бросила я, разворачиваясь к лошади.

Когда отъехали достаточно далеко, Коннол негромко рассмеялся.

— Ты только что заставила двух людей, которые ненавидят друг друга всю жизнь, пожать руки и взяться за общее дело.

— Я заставила их считать деньги вместо обид. Ненавидеть они не перестанут, но мельница нужнее вражды. Полгода проработают бок о бок, таская камни и ругаясь из-за каждой доски, и либо убьют друг друга, либо станут друзьями.

— Я бы поставил на первое, — задумчиво протянул он. — Но ты пока не ошибалась ни разу.

— Ошибалась, — возразила я тихо. — Просто ты не видел.

Он посмотрел на меня пристально, и я отвернулась к дороге, потому что в его взгляде было слишком много вопросов, на которые я пока не готова была отвечать.

Вернулись к закату. Солнце уже опускалось за дальний лес, окрасив небо над верхушками елей в густое, тёмное золото. У восточной стены Эдин с помощниками возился с новой балкой, и я остановилась посмотреть. Коннол постоял рядом, потом, ни слова не говоря, стянул плащ, закатал рукава и шагнул к тяжеленному бревну, которое двое мужчин безуспешно пытались вставить в паз.

— Подержать?

Эдин мотнул головой. Коннол взялся, и балка, словно почуяв третью пару рук, встала на место с глухим, увесистым стуком.

— Крепче жми, — буркнул Эдин. — И подай клин, у ноги.

— Этот?

— Длинный, с обтёсанным концом. Ты что, клин от полена не отличишь?

Я стояла поодаль, наблюдая. Рубаха на Конноле промокла от пота, несмотря на холод, прилипла к спине, обтягивая мышцы, которые ходили под тканью, как тугие канаты. А когда он потянулся за следующей балкой, ткань задралась, и я увидела шрамы. Целая карта чужой боли, вырезанная на коже вдоль лопаток и поперёк рёбер. Длинный, узкий рубец тянулся от левого плеча почти до поясницы, белый на загорелой коже. Рядом круглое, вдавленное пятно, след от ожога или наконечника стрелы. Ниже — россыпь коротких параллельных полос, словно кто-то когда-то полосовал его спину с нечеловеческой аккуратностью.

Он обернулся, почуяв мой взгляд, и лицо его на мгновение стало закрытым, жёстким, как ставня, которую захлопнули на засов. Потом одёрнул рубаху и вернул себе обычную невозмутимость.

— Наёмничья жизнь, — бросил он коротко. — Не всё было весело.

Я промолчала. Эти шрамы — запертые комнаты, и ключи от них он отдаст, когда будет готов или не отдаст никогда. Отвернулась первой и пошла к кухне, унося с собой увиденное.

Вечером он пришёл с картой и кувшином, как повелось. Расстелил телячью кожу на столе, придавил край подсвечником и, наливая мне вина, заговорил о деле.

— Дугал просит за следующую партию зерна на треть дороже, жадная его торгашеская душа, и надо решать, платить или искать другого поставщика.

— Платить, — сказала я, отпивая из кружки. — Зима в разгаре, другого поставщика до весны не сыщешь, и Дугал это знает. Но пусть Орм скажет ему вот что: если сейчас он скинет цену до прежней, мы подпишем с ним договор на весь следующий год. Будем брать у него зерно каждый сезон, по средней цене, без торга. Для торговца постоянный покупатель, который платит исправно, дороже одной задранной наценки.

— Привязать его к себе длинным поводком вместо того, чтобы грызться за каждый медяк.

— Именно. Жадный человек, которому пообещали долгую сытую торговлю, уступчивее жадного человека, которого пытаются обобрать прямо сейчас.

Он хмыкнул, откинулся назад и посмотрел на меня с прищуром, который я уже научилась узнавать — наклон головы, пауза, едва заметное движение губ, будто он пробует мои слова на вкус.

— Тебя бы в наёмничий отряд, — пробормотал он, будто размышляя вслух. — Через месяц ты бы командовала, а через два весь юг платил бы тебе дань.

— Я предпочитаю мельницы и коптильни. Меньше крови, больше толку.

— Это ты так думаешь, потому что ещё не видела, как наёмные капитаны грызутся за жалованье. Крови там столько же, просто она на бумаге.

Разговор перетёк к мельнице, которую Кормак и Фергал обещались начать ладить, как только земля чуть оттает, потом к рыбакам, которым нужны новые сети, потом к Эдину, который просил железа на скобы для конюшенных ворот. Обычные дела, от которых по комнате разливалось тепло, какое бывает, когда двое людей думают в одну сторону и не тратят сил на то, чтобы перетягивать друг друга.

Карту скатали, дела кончились. Кувшин стоял почти нетронутый, свеча оплыла до огарка, и в какой-то момент я заметила, что мы давно молчим, но молчание это было уютным.

— Знаешь, чего мне не хватало на чужбине больше всего? — спросил он негромко. — Не дома, не отца, не этих стен. Вот этого.