Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

Как вы уже догадались, Миша — это тот человек, о котором говорил мой брат. Чуть больше года назад мы познакомились в сети — и с первых же разговоров мне стало ясно, что между нами куда больше общего, чем между мной и всеми, кого я знаю в «реальности». Мы с Мишей начали вместе делать один литературный проект и вскоре сдружились так, что и часу не могли прожить друг без друга. Бессонные ночи за перепиской — до первых птиц, телефонные разговоры, споры, шутки, нескончаемые общие темы… Всё это привело к тому, что мы, когда появилась возможность, не смогли не встретиться. А когда встретились, стали ещё ближе. И каждая последующая встреча только убеждала нас в том, что мы ни в чём не ошиблись, кто бы там что ни говорил…

— Хочешь, покажу тебе город, где мы будем жить? — весело спросила я в микрофон наушников.

— Давай!

Я нажала на кнопку видеовызова — и передо мной на экране появился Миша, в оранжевой домашней майке. Немного лохматый (недавно проснулся), заросший самой уютной на свете бородой. Над ней под чёрными усами жила самая очаровательная улыбка. В маленьком окошке над Мишей появилась я: загоревшая, светловолосая, радостная. Переключив камеру на город, я пошла вперёд, показывая Мише улицу, горожан, магазины…

— Вон там — видишь? — продают самые вкусные глазированные сырки! — говорила я, зная Мишину любовь к сладкому. — А тут… О! Представь себе, в этом городе есть даже памятник сплетнице! Понятно, какие тут нравы? — смеялась я.

Здесь действительно был такой памятник: это была голова хитрющей старухи с длинным высунутым языком, на котором, как на скамейке, можно было посидеть. Медный язык был вбит в землю огромным гвоздём…

Миша, как всегда, очень живо на всё реагировал.

— Да, у тебя есть все шансы стать предметом сплетен и городской знаменитостью, — внушал мне Миша. — Во-первых, там точно нет таких красивых девушек, как ты. Во-вторых, я уверен, что именно там ты напишешь свои лучшие рассказы!

— В-третьих, я надеюсь, что здесь родятся не только рассказы некоей Н., но и стихи господина М.!

— Ну, всё зависит от плодородности местных почв…

— Видишь, мы, как литературная мафия, уже начинаем делить тихий городок на зоны своего влияния.

Миша стал по-гангстерски подкручивать усы и смотреть на меня с игривым прищуром:

— Иди-ка ты сюда!

Он «соскучился по мордочке подельника» и попросил переключиться с города на меня. Мы снова увиделись, и я, поглядывая то на дорогу, то на него, продолжила свою прогулку в направлении окраины, где ждали меня дома «на выданье».

* * *

Миша стал рассказывать мне, почему он так поздно, почти на рассвете, заснул. Дело в том, что в Мишиной жизни была настоящая страсть. Поэзия. Да-да, вы не ослышались — поэзия. Без стихов Миша не жил не то что ни дня — редкий час обходился у него без рифм, точных, неточных, мужских, женских, дактилических, кольцевых, парных и так далее. Стихи были с Мишей и днём и ночью. Даже если поблизости не было никаких книг, стихи всё равно были рядом — в Мишиной большой и красивой голове жил целый улей стихов. Держу пари, вы вряд ли когда-нибудь встречали человека, который знал бы на память больше стихов, чем Миша. А если и встречали такого, то, скорее всего, это был седой профессор, интеллигент старой закалки. А Мише был двадцать один год, он был ровесником века — и вместе с тем человеком на все времена. Познакомившись с ним, вы бы счастливо распрощались со всеми стереотипами о «современной молодёжи». А главное, Миша и сам был поэтом — и поэтом хорошим. Не поверите, но не один живой классик поэзии знал Мишины стихи и называл их достойным продолжением лучших традиций. И я не шучу — всё истинно так!..

Словом, о Мише можно говорить очень и очень долго. Как знать, может, я пишу эту книгу именно для того, чтобы рассказать вам о Мише? Во всяком случае, ему здесь будет отведено немало страниц. Так же, как и вы, я не знаю, чем закончится наша с Мишей история, но разве дело в конце? Разве история, происходящая с нами, не ценна сама по себе — без учёта «перспектив» и вероятности «хеппи-энда»? Да и что такое хеппи-энд в мире, не имеющем ни конца, ни начала? Одно могу сказать точно: ни с кем мне не было так интересно, как с Мишей. А это в жизни уж точно чего-то да стоит.

Итак, Миша не спал до пяти утра по очень простой и обыденной для нас причине: он читал и писал. Читал стихи и статьи о поэзии писал заметки о стихах, думал, анализировал, сопоставлял — и теперь, как всегда, был готов поделиться всем этим со мной.

Сейчас Миша увлечённо читал русскую поэзию двадцатых годов прошлого века, писал о ней статью для одного издания, с которым сотрудничал. Было интересно сопоставить: поэзия столетней давности — и современная, двадцатые годы того века — и едва начавшиеся двадцатые века нашего. Миша с восхищением говорил о конструктивизме и стихах Сельвинского. Энергичные, сочные строки, напитанные током, эйфорией и болью первых послереволюционных лет, звучали в моих наушниках в горячем Мишином исполнении. Миша радовался своим ночным находкам и вместе с тем был возмущён. Тем, что Сельвинский — гений языка и новатор — так незаслуженно «задвинут» своим современником и оппонентом Маяковским. Мне уже не раз приходилось защищать Маяковского перед Мишей, поворачивать его и так и этак, чтобы на виду был не только затёртый бронзовый нос «агитатора». Но Миша был непреклонен. И чем больше он узнавал Сельвинского, тем резче высказывался о славе Маяковского, которую даже конец «красной эпохи» не сильно пошатнул. В этом Миша видел идеологическую инерцию и бездумную веру в старые иерархии. Согласиться с этим я не могла: одинокий, трогательный в любви и вере Маяковский был для меня поэтом не «постаментным», а настоящим, хотя и далеко не любимым… Чтобы немного позлить Мишу, я сказала ему, что единственная площадь моего городка носит имя Маяковского. Миша зарычал, а я расхохоталась.

Он нараспев читал мне знаменитое «Ехали казаки» из «Улялаевщины», когда мой телефон снова завибрировал. Мишу, летящего во весь дух на горячем коне стиха, пришлось отключить. Звонил продавец одного из двух домов, которые мне предстояло посмотреть. Это был мужчина с низким, густым голосом. Отчего-то он представился мне