Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Уже под вечер я позвонила Левану:

– Можешь забирать мой голос. Как ты думаешь, сколько я примерно смогу на этом зарабатывать?

Глава 28

Офис Левана находился на Петроградке, в той ее части между Карповкой и Ботаническим садом, где старые кирпичные корпуса неожиданно обзавелись стеклянными этажами, а бывшие лаборатории превратились в студии и проектные бюро. Между ними кофейни, мастерские и шумная, почти академическая территория с запахом воды и сырого кирпича. Я без труда нашла двухэтажный лофт с прозрачными переговорками и большими окнами.

Леван встретил меня у дверей «Добро пожаловать в „Хма. Цех“!»[38] и провел экскурсию с видом хозяина корпорации-гиганта: он с гордостью рассказывал о полученных грантах, знакомил меня с сотрудниками (Бека, Гоча, Теона). У меня создалось полное впечатление, что они создали здесь, посреди Петербурга, маленький островок Тбилиси.

– Мы все учились вместе на матмехе, –  пояснил он.

– Ты себе друзей выбирал исключительно по национальному признаку? –  поддела я.

Леван испуганно захлопал глазами:

– Нет, конечно! Ты что? Просто так получилось. У нас и Пашка есть, инженер серверной, он просто в командировке. Все, давай за работу.

Руководителем студии речи оказалась Теона, девчонка очень низкого роста с идеально гладким низким хвостом и тяжелым взглядом человека, привыкшего больше слушать, чем говорить.

– Это Нино, –  представил меня Леван. –  У нее суперический голос.

– Да не то чтобы супер… –  по привычке стала оправдываться я, но Леван замахал руками, не желая ничего слушать.

– Работайте, я подготовлю договор и буду посматривать.

Мы с Теоной заперлись в маленькой комнате со стеклянной стеной и тяжелыми звукопоглощающими панелями. Воздух внутри казался плотнее, чем снаружи.

Теона протянула мне листы:

– Сначала чистый корпус. Без эмоций. Без тебя.

– Без меня?

Она сухо кивнула:

– Только фонетический набор. Нам нужен весь диапазон.

Тексты были странные: «Вечером ветер вернулся в город», «Семьдесят шесть синих страниц лежат на столе».

Я надела наушники. Микрофон стоял очень близко, я не удержалась и коснулась его языком.

– Читай ровно. Без актерства, –  предупредила меня Теона. –  Нам нужна структура. Начали!

Красная лампочка загорелась.

Первый час было легко, потом пошли сложные сочетания –  согласные, шипящие, шепот. За стеклом стоял Леван, скрестив руки на груди, парень с прикольным именем Бека смотрел на экран: если я издавала звук, на нем тут же появлялась волна. Хуже всего мне удавались эмоциональные дубли: страх, злость, спокойствие.

– Мы строим модель. Она должна уметь быть тобой в разных состояниях.

Я кивнула. Им нужен был не только мой голос, но еще и мои реакции. Теона требовала быть естественной. «Понимаешь, у нас нет структуры дыхания… типа, где ты делаешь паузы, где сбиваешься». В особенности ей было важно поймать мой акцент.

– У меня его почти нет, –  сказала я, вспомнив недовольство Сандро.

Теона подняла бровь, но не стала спорить.

Я смотрела на экран и впервые увидела, что интонация –  это не настроение, а физика; что «южность» –  не биография, а частотный сдвиг; что стыд за акцент  всего лишь желание выровнять график. На спектрограмме мой акцент вспыхивал в разных зонах, он не выглядел изъяном, а был частью системы: проявлялся теплым пятном в низких частотах, рябил в верхах, едва заметно сдвигал линию дыхания. Бека увеличивал фрагменты, раздвигал волны, выделял паузы –  и мой голос распадался на слои: тембр, атака, хвост согласных, шорох вдоха. Переставал мне принадлежать. Голос, который я считала продолжением себя, оказался конструкцией: набором устойчивых характеристик, пригодных к сборке. И в этом было что-то тревожно-роскошное, как если бы из меня извлекли тень и доказали, что она способна ходить самостоятельно.

Смех мы писали дольше, чем я могла предположить: сдавленный, напряженный, заразительный, смех не разжимая губ, смех курильщика. Я заметила самый ужасный недостаток Теоны:  она не принимала дубли.

– Теперь стон.

– Это уже глупо.

– Здесь вообще не может быть ничего глупого, –  резко ответила она.

Одно дело – издавать неприличные звуки перед мужчиной, на которого хочешь произвести впечатление, другое дело –  перед строгой Теоной и Бекой со спектрограммой. Оттого, что в их внимании не было желания, а только рабочий интерес, я почувствовала себя раздетой больше, чем если бы на мне действительно не осталось одежды.

Я закрыла глаза и густо покраснела. Приоткрыла губы.

– Слишком красиво, –  забраковала Теона. –  Еще.

Я попробовала снова: короче, ниже, на границе дыхания. Звук вышел неожиданно плотным, как будто поднялся не из горла, а из глубины грудной клетки.

– Слышишь? –  сказала она, обращаясь к Беке за стеклом. –  На выдохе появляется южный тембр. Интересный.

Здесь так восхваляли мои способности, что спустя три часа я уверилась в том, что вокальный уникум. Леван вошел в студию.

– Стоп, –  наконец сказала Теона. –  Хорошо.

– Хорошо? –  переспросила я.

– Да, –  без эмоций сказала она.

– Ну как? –  спросил Леван, и, когда Теона показала ему большой палец, он просиял, словно это только его заслуга. –  Это не отнять! Это масштабировать.

Вышла я оттуда совершенно вымотанная.

Дом встретил меня оживленными звуками. Я улыбнулась, мы начинаем жить как одна семья. Матвей смотрел телевизор, дверь в спальню Датоши была открыта.

Пиджак висел на спинке стула, рукава аккуратно выровнены, плечи припорошены мелким дождем перхоти. Я раздумывала, если я посоветую ему средство, как быстро он кинет его мне в лицо? Дато медленно проводил утюгом по ткани, как будто выглаживал не школьные брюки, а свое прошлое. Я все равно постучалась:

– Можно?

– Занят, –  сказал он, не оборачиваясь.

– Вижу.

Он выключил утюг и развернулся, чтобы выйти.

– Почему ты все время уходишь?

– Потому, что ты все время приходишь.

Я замолчала. Мне хотелось сказать, что я думала о нем каждый день, что я страдала, что я не знала, как вернуться, но это было лишь «я», «я» и «я». Где во всем этом был он?

– Ты злишься? –  спросила я.

– Нет.

– Неправда.

– Я не хотел злиться, –  сказал Давид. Он опять включил утюг и прищурил глаз, вымеряя, где прогладить стрелку. Неужели Ия научила его? Или Серго? –  Я просто решил, раз ты можешь исчезнуть, значит, нельзя на тебя рассчитывать. Привык без тебя.

Мой старший сын –  прямой, искренний и смелый. Раньше было принято считать, что родители –  образец для детей, сейчас, наоборот, я чувствовала, что мне уже давно пора равняться на него.

– И тебе нормально?

– Нормально. Заботиться о Матвее теперь моя обязанность, не ваша. Я больше ничего не боюсь. Ничего, кроме смерти.

Почему он так сказал? Я прислонилась к косяку, наблюдая за ним. Нужно же произнести какие-то слова, чтобы