Вернуть свое - Мария Зайцева

И я почему-то решила, что хочу большего.

Кровь, ударившая в голову от возбуждения и безнаказанности, продиктовала дальнейший сценарий.

Я скользнула пальцами в волосы Симонова, чуть царапая ногтями по коже шеи и затылка, и смелее углубила поцелуй.

Горько-сладкий вкус заполнил рецепторы, дышать стало нечем. И голова моя глупая летела, летела, летела…

Послушный он был такой в моих руках… Замер, не двигался… А я двигалась. И такое удовольствие получала, непередаваемое! И хотела больше и больше!

Трогала губами колючие скулы, прижималась сильнее, дрожала вся, умирая от наслаждения.

И не сразу поняла, что Симонов шепчет мне тихо-тихо:

— Точно хочешь? Да?

Меня от этого шепота мурашками от макушки до пальцев ног прошибло! И ответить ничего не смогла.

Отстранилась, посмотрела в его глаза… И кивнула.

— Пожалеешь ведь, — теперь шепот был еще горячее. И взгляд — с таящимся на дне зрачков безумием.

Он был уверен в том, что говорит.

Он предупреждал.

Но я не могла остановиться. И не хотела слышать голос разума.

И потому просто помотала головой в отрицании.

Не пожалею.

Никогда.

Симонов еще смотрел на меня снизу вверх долгую, мучительно долгую секунду…

А потом чернота зрачков затопила взгляд полностью, поглотила меня.

Мир совершил кувырок, и судорожный выдох я делала, уже лежа на диване.

На спине.

Симонов нависал надо мной, тяжелый, темный, безумный.

И гладил своим напряженным взглядом лицо, горло, руки, запрокинутые за голову. Он их держал за запястья, легко, одной ладонью.

И я поняла, что то чувство безопасности, которое испытала рядом с ним только что, было ложным.

Я находилась в жуткой опасности.

В лапах зверя. В его власти.

И пути назад не было.

Симонов наклонился и провел носом от шеи до виска, вдыхая мой запах, словно хищник.

Я замерла, не в силах перебороть жестокую дрожь в теле. Эта реакция, реакция жертвы, ему понравилась, судя по всему.

Потому что он не торопился, еще раз обнюхав меня.

А потом поцеловал.

И не было в этом поцелуе ничего от моих прежних ощущений, которые я с ним уже испытывала.

Ни когда он набросился на меня от двери, злой и жестокий.

Ни совсем недавно, когда я пробовала его губы на вкус.

Сейчас он брал меня, как хозяин. Спокойно, без сомнений и откатов на начальную точку.

Словно право на это имел.

Я сама ему это право дала.

Несмотря на полярную смену ощущений, я все равно улетала. Ничего не могла с собой поделать. Чувствовала свою беспомощность, накладывающуюся на животное какое-то желание подчиниться сильному, опытному мужчине, отдать ему все.

И отдавала.

Покорно размыкала губы, умирая от наслаждения, от глубокого, жаркого поцелуя, от того, что делал со мной этот мужчина.

И не было в мире ничего и никого. Только он и я.

Наверно, именно в тот момент и начала формироваться моя зависимость от Симонова. Влечение, слабость, которую я долго-долго не могла перебороть.

Он же, словно понимая, что происходит со мной, и желая привязать сразу и навсегда, не останавливался.

Только один раз: снять рубашку через голову и подхватить меня на руки, как добычу, утащить в спальню.

Я запомнила темноту, в которой проступали очертания его плечистого торса.

Не отрываясь, смотрела, как приближался ко мне, лежащей на кровати уже. Жалко выдыхала, когда стягивал через голову мою футболку, обеими ладонями по груди вел, и все ныло, болело внутри, горело от его касаний.

Ахнула, когда, поднявшись, потянул меня к себе, заставил сесть сверху. Его член, прижатый к животу, показался огромным.

Я нелепо взмахнула руками, словно птенец, не умеющий летать, крылышками, и Симонов меня придержал. Поцеловал опять, почувствовав мой страх. Отключил голову.

Поймал испуганный стон и, не прерывая поцелуя, провел пальцами внизу.

Меня там не трогали. Никогда.

И шершавые жесткие пальцы причиняли неудобство. И казались странными там.

Но сказать ему я ничего не могла.

Слов не формировалось в глупой моей голове.

Да и Симонов не позволял членораздельно выдавать что-то.

А сам говорил…

— Мокрая…

И мне было стыдно. За то, что мокрая.

— Возьми его в руку, сожми.

И мне было горячо. Потому что брала, держала, обжигаясь.

И пугаясь, пугаясь, пугаясь!

Большой такой! Боже… Нет…

Но сказать «нет» было равнозначно умереть.

Симонов не желал, чтоб я умерла.

Он меня трогал везде, гладил, его руки, кажется, вообще не останавливались, по крайней мере, мне казалось, что у него их не две, а четыре, восемь! Каждый сантиметр тела ощущал его! Каждый!

Я дышала, ловя тот минимум кислорода, что вообще был способен проникнуть сейчас в легкие, в глазах чернело, расцветали яркие круги на этом черном фоне, и все было горячо, влажно, душно, темно и дико!

А потом еще и больно.

Так больно!

Я взвизгнула в закрывающую рот жесткую ладонь, слезы хлынули из глаз! Потрясенно уставилась на Симонова, навалившегося на меня всей своей массой.

Его лицо было близко-близко. И глаза — чернее, чем вся чернота мира.

— Тихо, — прошептал он, — тихо…

Навалился сильнее, и внутри стало еще больнее. Я выгнулась стрункой, стремясь хоть чуть-чуть облегчить себе ощущения жесткого проникновения, и Симонов, поудобней перехватив меня, позволил это сделать.

Убрал ладонь, закрыл рот поцелуем… И двинулся снова. В этот раз фиксируя так, чтоб не дергалась больше. И не смогла крикнуть.

Он меня сжимал, стискивал, словно гигантский спрут свою добычу, двигался, невыносимо медленно, больно, и с какой-то, поистине звериной целеустремленностью, поглощая собой, своим телом полностью.

Я могла только дышать. Через раз. Когда мне позволяли.

Потрясенно таращилась в черноту над собой, сходя с ума от животных этих движений, объятий, удушающе властных, звуков, наполняющих пространство.

Я их могла разбить на ноты, как мелодию.

Хриплые вздохи Симонова. Мои судорожные стоны. Тихий ритмичный скрип матраса… Еще что-то, мало уловимое, но такое характерное… Стыдное. Звук наших движущихся в синхроне друг с другом тел.

Меня поглотило это все настолько, что даже боль ушла на второй план. Она была, но почему-то не доминировала.

Может, потому, что ей не было места в нашем ритме?

Особенно, когда в звукам добавились запахи.

Свежесть постельного белья. Резкий, мускусный аромат тела терзающего меня мужчины. Чуть металлический — крови.

Я не сразу поняла, полностью поглощенная ритмом движений Симонова, что он меня уже не держит. Не сжимает так яростно.

Наоборот, отпустил, приподнялся, меняя позу и садясь на колени, раскрыл меня