Школа. Никому не говори. Том 5 - Руфия Липа

ответила Поспелова. – Мне нужно к ж/д – это во-первых. Во-вторых, Ибрагимовых да их дружбанов рядом не будет. Заскучаешь, Даша. Ну а в-третьих, не обязательно составлять компанию кому попало, если классуха нас вместе посадила.

Бутенко, оторопев, поменялась в лице.

– Хороший вкус на людей, Даша, терять не стоит! Тебе Степанченко и Илютина эту прописную истину объяснили. Осенью, помнишь? – Соседка по парте приторно улыбнулась. – Вдруг из-за меня кирпич на твою голову бахнется? Глисты мозги загадят. Или, может, превратишься в дурную монашку. Оно тебе надо, а?

Сконфуженная одноклассница, понимая, что никакие слова ей оправдаться не помогут, стыдливо отвернулась.

Дарье всегда нравилась Люба. Она считала её человеком острого ума, необычным и весьма интересным, но вслух свои мысли произносила редко и осторожно, дабы не испортить авторитет в глазах продвинутого окружения. Тим Поспелову искренне презирал, Илютина – люто ненавидела, остальные считали придурошной и убогой. Бутенко попыталась с Варькой пару раз поспорить и наткнулась на такую железобетонную стену непонимания, что решила больше не трепыхаться. Проблемы Дарье были не нужны: их хватало в родном доме, с тех пор как мать привела в хату отчима. Нагулянной от постороннего мужика дочке оказалось мало места под родительской крышей с рождением младшего сына. Взрослые ей вечно были не рады и постоянно придирались, неполнородный брат садился на голову. С беспечной Илютиной можно было без конца где угодно тусить и толком не появляться в неуютном жилище. Идиотские выходки Варьки и отсутствие всяких тормозов более сдержанную Дашу периодами заставляли краснеть и крепко нервировали, но лучше так, чем находиться возле равнодушной мамы и понимать, что младший сын от нового любимого мужа дороже, чем старшая дочка от залётного мужика.

Разве с домоседкой Поспеловой удалось бы пропадать днями и ночами? Нет, конечно. Дарья чисто из выгоды выбрала щедрую Варвару, что платила в барах, клубах, ресторанах за двоих.

Теперь же, оказавшись верхом на звезде, Люба не примет никакие отмазки, доводы или посулы. Извиниться? Не прокатит. Раскаяться? Поздно. Выгородить себя в глазах оскорблённой Любы – сложно. Назад дороги нет, а Поспелова, униженная её трусостью и приспособленчеством, не подпустит к себе даже на пушечный выстрел.

Даша не знала, что Люба дала сдачи не ради мести. Прислушавшись к словам Имира, что сказаны были ей в назидание у реки, Поспелова стала серьёзнее относиться к быстро менявшемуся окружению и начала следить за своим языком и манерой общения.

Тихоня без посторонней помощи сбежала с геометрии и потратила весь урок на поцелуи с отличником в тёмном тупике, где её в ноябре Тимон с дружками крепко побил. Потом брюнет, разогревшись, потащил подругу в закрытый подвал, где получил то, что жаждал больше поцелуев. Имир хотел – Люба уступала, не особо раздумывая о собственном желании. Школьница гордилась, что, наконец, вступила в отношения, но не понимала, в чём состоит пресловутое, так возносимое людьми удовольствие от близости.

«Это, наверное, из-за неопытности, – удручённо размышляла Поспелова, поправляя одежду. – Я мало что умею, вот ничего и не чувствую, потому что…»

Потому что – что? Ответа у неё не было. Девочке импонировала роль бунтарки. Люба и Имир состыковали расписания, выбрали уроки, с которых одновременно могли смыться, договариваясь каждый раз заранее, когда попроситься вон и где друг друга ждать. Сбегать с занятий в запретные уголки с цыганом, круглым отличником, гордостью школы, будущим почётным медалистом – эти выходки «а-ля дрянная девчонка» заставляли измученное сердечко Любы, привыкшее к безропотной покорности, отчаянно гореть синим пламенем.

Тихоня, наконец, перестав опасаться придирок и нападок, так на её голову и не свалившихся, смекнула, что дружбу с близнецами можно использовать в корыстных целях. Возможность козырнуть крышей представилась ей довольно быстро.

Учительница истории сделала итоговые контрольные в форме устного зачёта, выбрав экзаменаторами примерных Инну Таран, Нину Гончаренко и Крюкова Михаила да сложив на них всю ответственность. Троица поделила 10 «А» на группы, подготовила вопросы и график сдачи.

Поспелова, набегавшись с Сэро по трущобам Краснодара от ментов, вспомнила про зачёт только в день его сдачи. «Ничего, выкручусь», – легкомысленно решила она, посчитав, что на четвёрку наверняка наскребёт.

Наскрести не получалось. Как назло Люба не могла вспомнить по заданным вопросам ничего путного, чувствовала себя дурой и откровенно паниковала, ёрзая на стуле. Экзаменаторы скучали. В пустом кабинете жужжали назойливые весенние мухи, сманивая уставших школьников на майскую улицу.

– Короче, тройка, – подвёл итог рыжеволосый Миша. Ему надоело подсказывать неподготовленной однокласснице и тянуть из неё нужные слова.

– За что трояк?! – шокировалась она.

– За незнания, – спокойно, но твёрдо объяснил Крюков. – Ты не назвала правильно ни одной даты, путаешь фамилии. На второй вопрос ответа толком вообще не было…

– Неправда! – подпрыгнула обидевшаяся Люба. – Я нормально ответила! Ты придираешься!

– Нет, не придираюсь. Просто стараюсь одинаково оценивать всех. Любимчиков у меня нет.

Мальчик слукавил. Он мог бы поднять балл, как настаивали Таран и Гончаренко, но не хотел. Его задело безразлично-заносчивое отношение Поспеловой несколькими днями ранее.

– Уже двадцать пять минут топчемся на месте, Люба. Думаешь, я домой не хочу?

– Миша, ладно тебе! – заступилась командир. – Картавцеву тройку натянули, так он вообще тупо ржал и фигню молол. Иди, Люба, четвёрка будет!

– Не будет! – важно отрезал Миша. – Картавцев в датах не ошибся ни разу! И чего смотришь на меня, как на врага народа, Люба?! Что заслужила, то и поставлю. Уходи давай!

Скромница нахмурилась, молча гордо встала, повесила рюкзак на плечо.

– Ну и ладно, Миша, ставь трояк. В долгу не останусь, не переживай.

– Ой, батюшки! – хрипло рассмеялся ровесник. – Вот только не надо мне угрожать!

Поспелова оглядела его круглое веснушчатое лицо – широкие бесформенные густые брови, блёклые светло-карие глаза, бледные полные губы, щербина меж передних крупных зубов, нос-картошка – вспомнила настойчивые уговоры матери любыми путями прилипнуть к ничего не подозревавшему однокласснику, и её затошнило. Со дна души поднялись, словно потревоженный ил в болоте, нестерпимая злость и жгучее отвращение – и Люба не удержалась.

– Не угрожать, а предупреждать, – язвительно обрезала она парня, выгнув спину, словно взбешённая кошка. – Терпеть тебя не могу, Крюков! Ненавижу! Ты стрёмный мухомор и бесхребетный подпевала! Ничего клёвого в тебе нету!

– Да куда уж мне… – Сыронизировал было школьник, но договорить ему не дали.

– Да никуда уж тебе! Обыкновенный кретин и размазня! Только и делаешь, что брюзжишь да канючишь! Ни характера, ни внешности! Ставь хоть двойбас – наплевать! За меня есть кому заступиться! А ты, чмошник, ходи и оборачивайся, чтобы сопелкой асфальт не пропахать, понял?!

– Эй, чего завелась?! – испуганно крикнул Миша