Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

В начале зимы в этом мире праздновали Ортансы — праздник, который позволял крестьянам и их хозяевам отдохнуть после тяжелой уборки урожая, расслабиться и вспомнить, что даже в самой долгой работе есть место для радости и света. Впервые я слышала о нём от Лидии ещё неделю назад, когда она рассказывала о старых традициях этого края, и тогда я не придала этому особого значения — просто ещё один праздник, ещё один обычай в череде тех, что мне предстояло узнать. Но теперь, когда утро праздника наступило, я почувствовала, что в этом дне есть что-то особенное — не громкое, не шумное, а тихое и глубокое, как корни старого дерева, которые питают всё вокруг.

Утро праздника началось с того, что я проснулась от запаха корицы и мёда. Он поднимался снизу, из кухни, просачиваясь сквозь щели в полу и заполняя комнату чем-то тёплым, почти волшебным. Я лежала неподвижно, вдыхая этот аромат, и он напоминал мне о далёких зимних вечерах, о бабушкиных пирогах, о чём-то забытом, но родном. За окном лежал снег, но небо было чистым, бледно-голубым, и солнечный свет отражался от сугробов, делая замок похожим на светящийся изнутри предмет — стены казались прозрачными, а воздух вокруг них мерцал холодным, чистым сиянием. Я села в кровати, чувствуя, как одеяло соскальзывает с плеч, и как утренний холод касается моей кожи, но внутри меня уже разливалось тепло от этого дня, от предвкушения чего-то хорошего и настоящего.

— Госпожа, — Эмили вошла в комнату с той бесшумной грацией, которая была свойственна всем её движениям, и я заметила, что в руках она держала тёплое полотенце, от которого поднимался пар. — Эста сказала, чтобы вы одевались потеплее, но не слишком парадно. Ортансы — праздник уюта, а не чванства.

Она улыбнулась, и я увидела, как её глаза, обычно серьёзные и сосредоточенные, сегодня светились тем тихим, радостным блеском, который появляется у людей, когда они ждут праздника. Она помогла мне надеть простое шерстяное платье цвета тёмного мёда — не то чтобы праздничное, но уютное, мягкое, с высоким поясом, который подчёркивал талию и делал фигуру более стройной. Ткань была приятной на ощупь, тёплой, и я чувствовала, как она обнимает меня, как вторая кожа, готовая к этому дню. Волосы я заплела в свободную косу, и Эмили перевила её старой маминой лентой — серебряной, с вышитыми звёздами, которая хранила в себе память о доме. Её ткань была холодной на ощупь, но когда я провела пальцами по краю ленты, я ощутила ту же нежную шершавость, которую помнила с детства. На пальце я оставила кольцо с сапфиром — память об отце, которое я носила, не снимая, и его холодный камень отражал свет, напоминая мне о его словах и его любви, которая была со мной даже здесь, в этом мире.

Спустившись в холл, я ахнула. Замок преобразился — он перестал быть просто каменным убежищем и стал домом, украшенным, готовым к празднику. Вдоль стен, на кованых крюках, висели гирлянды из сушёных яблок, шишек и веток можжевельника. Они пахли хвоей и терпкой сладостью, и этот запах смешивался с ароматом дыма и воска, создавая ту особую атмосферу, которая бывает только в праздничные дни, когда воздух становится густым и тёплым. Яблоки, нанизанные на нити, слегка поблёскивали в свете свечей, а шишки были покрыты тонким слоем инея, который не успел растаять, и я заметила, как на них играют блики огня, делая их похожими на маленькие звёзды, упавшие в комнату. В центре холла поставили длинный стол — его сколотили из досок, которые Маркус нашёл в сарае, и я видела, как его руки, привычные к дереву, оставили на нём следы своей работы: ровные, аккуратные швы, которые держали доски вместе. Стол накрыли белой льняной скатертью, которую Улья и Ив расшивали всю прошлую неделю, и я заметила, как на её краях появился узор из тонких, едва заметных цветов и листьев, вышитых бледно-голубыми и серебряными нитями. На столе стояли глиняные миски с орехами, сушёными ягодами, медовыми пряниками, и их тёплые, земляные цвета контрастировали с белизной скатерти, создавая уютный, почти деревенский вид. Горели свечи в железных подсвечниках, их пламя колыхалось от сквозняка, и тени танцевали на гобеленах, оживляя старые изображения охоты и замков, делая их подвижными и почти реальными.

— С праздником Ортансы, госпожа, — Жерар вышел мне навстречу, и я заметила, что он был в чистой рубахе и тёплом жилете, без обычной строгости, которая всегда чувствовалась в его облике. На его лице я увидела редкую, почти домашнюю улыбку — она была мягкой, тёплой, и она делала его старческое лицо моложе, будто он сбросил груз лет. В его руках я заметила маленькую веточку можжевельника, которую он держал, как символ праздника, и я почувствовала, как его настроение передаётся мне, делая мой шаг чуть легче.

— С праздником, — ответила я, и мой голос прозвучал теплее, чем я ожидала, будто сам воздух вокруг меня становился мягче. — А где все?

— Скоро соберутся, — сказал он, и я услышала в его голосе ту спокойную уверенность, которая появляется у человека, знающего, что всё готово. — Сегодня праздник для всех — и для слуг, и для крестьян. Мартин обещал привести людей из деревни. Мы ждём их к полудню.

Я не знала, как отмечают Ортансы, и когда мы сели за завтрак в малой гостиной — на столе уже стояли те же медовые пряники и горячий чай с мятой, — Лидия объяснила мне всё, пока её пальцы, тонкие и бледные, сжимали кружку. Она говорила тихо, но в её голосе чувствовалась та давняя, уважительная нота, с которой люди рассказывают о традициях, передаваемых из поколения в поколение. Она рассказывала, что Ортансы — это день, когда после всех трудов, уборки урожая, заготовок, скота, можно выдохнуть и вспомнить, что даже в работе есть радость. Крестьяне приносят в замок последние дары осени — сушёные травы, орехи, яблоки, — а хозяева угощают их горячей едой и не жалеют огня. Вечером, когда снег начинает синеть в сумерках, все собираются у камина, и начинаются песни, танцы и истории, которые рассказываются уже много лет, и никто не работает до самого утра, потому что праздник длится всю ночь, и он принадлежит всем.

Я слушала её, глядя в окно, где