Между строк - Ирина Фуллер

Это застало ее врасплох. Быстро взяв себя в руки, Констанция открыла дверь шире и смело шагнула внутрь.

— Добрый день, я куратор программы театрализации уроков литературы в школе, — представилась она серьезно. — Привет, — кивнула она Чацкому.

Тот изобразил поклон, хотя и выглядел растерянно.

— Да что вы! — воскликнула учительница. — Так вот оно что. Ну, спасибо вам от души. Мы очень интересно побеседовали с Александром Андреевичем.

Дети дружно загудели.

— Так проходить все гораздо интереснее! — согласилась Настенька.

— А вы что, уже уходите? — спросила девочка из-за ее спины. — А мы еще не обсудили бал!

Она определенно обращалась к Чацкому, и тот, взглянув на нее, сообщил, что от бала у него остались самые неприятные впечатления.

— Дома новы, но предрассудки стары, — пояснил он.

— Вокруг одни идиоты, — согласился один из мальчиков.

— Другие может и такое себе, а вот что касается Софьи, мне кажется, она правильно над вами подшутила, — заметила миловидная девушка с двумя косичками. — Когда сказала, что вы сумасшедший. Вы слишком высокого мнения о себе.

— Быть может я высокомерен, когда глядите вы с низов. Но врать себе я не намерен, ровняясь на таких глупцов.

— А че там было? — спросил юноша с третьего ряда.

И ему кратко пересказали шутку Софьи, убедившей свет в том, что Чацкий сошел с ума.

— Ну это норм, че, — отозвался на это юноша. — Че такова-та? Прикольнулась, все поржали. Чисто лулз.

— Простите, но боюсь, не понял я ни слова, — отозвался Чацкий. — На русском языке прошу сказать все то же снова.

— Аркадий хочет сказать, — пояснила учительница, — что не видит ничего излишне трагичного в шутке, которую сыграла с вами Софья. По его мнению, она сделала это из соображений веселья.

— Ах! Боже мой! Неужли я из тех, которым цель всей жизни — смех? — вцепился в волосы Чацкий.

— Драма квин, — фыркнула соседка Аркадия.

— Смешенье языков: английского с нижегородским, — прокомментировал это персонаж себе под нос.

— Кстати, галломания, любовь ко всему французскому и в целом — иностранному, которая тогда существовала в России, также является одной из черт общества, которую высмеивает Грибоедов в пьесе, — заметила учительница. — Как видите, в нашей стране с давних пор существовало два лагеря: тех, кто считал, что мы должны равняться на запад, и тех, кто считал, что у нас свой путь.

— А чем дело-то кончилось? Софья с ним в итоге или нет? — спросила рыженькая девочка, которая потом торопливо добавила: — Я читала, но забыла.

— Не, не с ним.

— А это, кстати, не факт! — заметила Настенька. — Точнее, в пьесе-то все обрывается ну как будто не с ним. Но есть продолжения. От других авторов правда.

— Это как? — спросил ее кто-то.

— Фанфики? — воскликнула девочка с задней парты.

Настенька обернулась к ней.

— Да, типа того. Есть как минимум два известных. «Возвращение Чацкого в Москву», которое написала одна дама спустя лет тридцать. А второе — Салтыкова-Щедрина еще позже. Там типа продолжение. Так что да, можно сказать — фанфики.

— Офигеть! — воскликнул Аркадий.

— Больше того, — у Настеньки включился несколько поучительный тон, но все внимательно слушали, — роман долго не печатали, не прошел цензуру, поэтому его просто переписывали от руки. По сути это было то, что называется «самиздат», притом супер-популярный «самиздат». Все в высшем свете знали «Горе от ума», цитировали и все такое, но его много лет не издавали. Это был уникальный случай.

— Спасибо Насте за такие интересные факты, — одобрительно сказала учительница.

Тут раздался звонок, оповещающий о конце урока. Чацкий вздрогнул и воскликнул:

— Карету мне, карету!

— Сию минуту, Александр Андреевич, — пробормотала Констанция.

Дети начали собирать свои вещи, но неохотно.

— Но в сочинениях мы пишем, что Чацкий — хороший! — воскликнула вдруг учительница, и затем уже скорее себе добавила: — Мы обсудим это на следующем уроке.

Наконец, все покинули кабинет. Пока дети выходили, Констанция думала сразу о двух вещах: во-первых, о том, что только что у этих школьников был уникальный урок литературы, во-вторых, о том, как бы увести Чацкого без лишнего шума.

— Ловите его, — вздохнула вдруг учительница, садясь за свой стол.

Констанция опешила.

— Прошу прощения?

— Вы же за ним пришли? Я уже не в первый раз это делаю.

Окинув взглядом растерянного и одновременно расстроенного Чацкого, Констанция сжала ловец и все же уточнила:

— О чем именно вы говорите?

Учительница посмотрела на нее чуть устало.

— Иногда, когда я читаю книги, происходит это, — она махнула рукой в сторону персонажа. — В первый раз меня убедили, что мне померещилось. Но на третий уже не стали утруждать себя. Сказали просто, чтобы читала как-то… поспокойнее. Но у меня поспокойнее не получается. А от «Горя от ума» так меня вообще трясет. У меня полгода назад бывший муж вернулся «из командировки». Уехал пять лет назад, и вот, наконец, объехав весь свет решил, что «лучше там, где его нет». То есть у нас дома. Явился, не запылился. Козел.

Она замолчала, уткнувшись в какие-то записи. Констанция решила, что бессмысленно было пытаться сохранить секретность. Она прикоснулась к Чацкому, уже через мгновение того и след простыл.

Учительница не отреагировала.

— Нет, я все понимаю, пьеса не об этом, — заявила она спустя несколько мгновений, за которые Констанция успела растерянно окинуть кабинет взором, задержавшись на портрете Грибоедова. — Мораль там другая, и образ Чацкого исключительно положительный.

— Ну это как сказать… — протянула Констанция. — Мне кажется, он такой максималист… Пушкин вот тоже хоть и хорошо отзывался о пьесе, самого Чацкого умным не считал. Возможно, и Грибоедов назвал произведение «Горе от ума» не без сарказма…

Учительница чуть улыбнулась.

— Возможно. Но девятиклассникам он обычно приходится по душе.

— Потому что они тоже максималисты. Обязательно посоветуйте им перечитать пьесу во взрослом возрасте. Она заиграет другими красками. Породит много мыслей.

— Да, — кивнула учительница, — чтение делает это. Порождает мысли. Я, знаете, всю русскую классику советую перечитывать во взрослом возрасте. Но это уж останется на их совести, так сказать. А в моей власти — научить их думать. Здесь и сейчас, в тринадцать-четырнадцать-пятнадцать.