В Поисках Персефоны - Сара М. Иден

— Полагаю, ты расстраиваешь герцогиню. — Голос Адама раздался внезапно, совсем рядом с креслом Хьюитта. Персефона подняла глаза. Адам стоял у локтя кузена. — Советую тебе удалиться.

Мистер Хьюитт нервно откашлялся и поспешно вскочил с места.

— Признаться, я и вправду немного утомился. — Он с явной опаской взглянул на Адама. — Пожалуй, мне пора откланяться на сегодня.

— Прекрасная мысль, Хьюитт.

Мистер Хьюитт поспешно ретировался — Персефона не могла подобрать другого слова для того, как быстро он покинул комнату, — и Адам занял освободившееся место. Теперь они сидели прямо друг против друга.

«Ему придется посмотреть на меня», — поняла Персефона.

Она снова оторвала взгляд от книги лишь для того, чтобы обнаружить: его взор, как всегда, устремлен куда-то вправо.

Ей хотелось закричать: «Посмотри на меня!».

Она была в милях от своей семьи, в замке, который ничуть не походил на дом, и ей было не с кем поговорить, не с кем почувствовать связь, а он даже не желал на неё взглянуть.

Чувствуя, как внутри закипает раздражение, она снова подняла книгу и произнесла:

— Мистер Хьюитт всего лишь пытался меня утешить.

— Он снова доводил тебя до слез, — возразил Адам. — У меня сложилось четкое впечатление, что сегодня ты плакать не желала.

«И как только, — подумала Персефона, — он пришел к такому выводу?»

14.

Не стоило ему покупать эту проклятую амазонку. Адам распахнул стеклянные двери своего кабинета, впуская внутрь колючий холод ночного воздуха. Это был лишь каприз, убеждал он себя. Персефоне нужен был наряд для верховой езды. Он вполне мог предоставить ей самой сделать заказ. Почему он взял это на себя, Адам и сам не знал. И, разумеется, всё испортил. Вот что бывает, когда действуешь под влиянием порыва. Он отправил заказ в тот самый день, когда Персефона впервые попыталась сесть в седло. Он даже не подождал, чтобы узнать, не бросит ли она эту затею. И, словно стремясь усугубить свою глупость, он также заказал сапоги, перчатки и шляпку. Мерки сняла модистка из Йорка, пользующаяся отличными рекомендациями — на случай, если герцогине понадобится что-то сшить. Это обстоятельство позволило ему свалять дурака с поразительной легкостью.

Но в памяти против воли всплывал образ Персефоны, нежно проводившей пальцами по ткани новой амазонки. Он знал, что шерсть была исключительного качества — он приметил её во время последней поездки в Йорк. Собственно, именно поэтому он и велел сшить наряд из того самого отреза.

«Человеку должно быть удобно во время езды», — твердо сказал себе Адам. Его выбор не имел ничего общего с тем фактом, что он почти инстинктивно предугадал: она будет в восторге от мягкости ткани. Он никогда не предавался подобной сентиментальности.

Вой прорезал ночную тишину. Адам взглянул на лес — пристанище последней в Англии стаи волков. Если быть до конца точным, стая в лесах Фалстоуна не была волчьей в прямом понимании этого слова. За столетия, прошедшие с тех пор, как был посажен лес, волки смешались с бродячими псами. Но получившиеся помеси выглядели и вели себя как волки, поэтому название прижилось. К тому же, если кому в Англии и полагалось иметь собственную волчью стаю, так это герцогу Килдеру. Поэтому он никогда не поправлял местных жителей. Раз он хотел волков, значит, это были волки.

Снова раздался вой. Зимними ночами стая была слышнее, чем в любое другое время года. Нехватка пищи заставляла их охотиться чаще. Запертые в небольшом лесном массиве, они были ограничены в пропитании. Зима всегда уносила жизни многих членов стаи.

Не считая ветра, который не утихал с ноября до самой весны, и случайных голосов зверей, зимы в Фалстоуне были тихими. В остальном, как Адам заметил давным-давно, ночи здесь были абсолютно безмолвными.

«Интересно, что подумает об этом Персефона?» — едва эта мысль оформилась в слова, Адам плотно сжал губы. Неужели он окончательно лишился рассудка? С каких это пор его стало волновать, что другие думают о его доме?

Он резко развернулся и с силой захлопнул двери. Он не собирается превращаться в сентиментального дурака. Ему плевать, что о нем думают. О нем или о его доме. Ничьи слова не задевали его — по крайней мере, не задевали уже много лет. И это, сказал он себе, входя в спальню, не изменится.

Вот только он никак не мог выкинуть из головы, как Персефона гладила эту шерсть. Она действительно оценила её, заметила её мягкость.

Адам швырнул сюртук на стул, следом полетел жилет. Персефона казалась искренней, когда благодарила его. Не то чтобы ему была нужна её благодарность. Благодарность может быть такой же болезненной, как жалость. Откуда взялась эта нелепая мысль?

Где-то в лесу Фалстоуна еще один волк завыл на луну.

— Вот именно, — хмыкнул Адам и повалился на кровать. Он отпустил камердинера — в последнее время он делал это всё чаще. Более десяти лет он не менял своих привычек. А теперь он покупает жене одежду по прихоти, обрывает конную прогулку, чтобы тайком посмотреть на её