Непристойные уроки любви - Амита Мюррей

– Пуговица может принадлежать любому, кто был в моем кабинете, – сказал Айвор. – Но также она могла принадлежать и злоумышленнику. Тиффани говорит, что боролась с ним какое-то время и хваталась за его одежду. Она могла что-то оторвать, но ни она, ни нападавший этого не заметили.

– Итак, теперь нам остается выяснить, принадлежит ли пуговица Джонатану Марли, моему ненаглядному сводному братцу.

Айвор повернулся к Лайле.

– Да, полагаю, что так. Но каким образом? Я мог бы послать к нему Гектора, моего слугу, однако шансы на то, что ему удастся проникнуть в спальню мистера Марли и просмотреть его гардероб, равны нулю. Он мог бы расспросить камердинера Марли, но вряд ли тот будет помогать Гектору.

– Харя у него страшная, у этого камердинера, видела я его, – сказала Мэйзи и нахмурилась. – Могу я к нему сходить. К мистеру Джонатану то есть. Он сам назначил мне свидание в вашем доме той ночью, когда я сказала, что дело срочное. Мол, он всю неделю каждый вечер у кого-то на приемах. А потом не пришел, зараза. Так что я могла бы пойти к нему домой и напомнить о встрече, которую он мне обещал.

– И оказаться в руках сыщиков, – добавила мисс Марли. – Нет. Нам нельзя рисковать. Его слуга следит за вами – это мы знаем точно. И уж наверняка не из человеколюбивых соображении. Ты моргнуть не успеешь, как он сдаст тебя властям за укрывательство разыскиваемого лица. Джонатан ведь гадкий маленький мальчишка. Он так и не вырос. В детстве он подначивал нас, меня и моих сестер, на всевозможные проказы – я уже говорила, он мог быть обворожителен, когда хотел, – а потом доносил на нас за нашими спинами. И он так отлично умел притворяться нашим преданным другом – а мы были счастливы до безумия иметь хоть одного друга в доме, – что безнаказанно занимался этим долгие годы, пока мы не начали смекать, что к чему. Хотя к тому времени мы уже в совершенстве овладели искусством заботиться лишь о себе и ни о ком более. Джонатан на десять лет старше меня, но он из тех, кто никогда не взрослеет.

Внутри у Айвора что-то кольнуло, резко и больно. Лайла неосознанно вкладывала в свои слова всю свою неприязнь к сводному брату. На лице ее проступала тоска – нет, скорее обида. Айвор подозревал, что об этой обиде Лайла даже не догадывается. У нее не было друзей в доме, где она росла. Айвор знал, каково это. Но ему казалось, что для единственного ребенка в семье, не чувствующего никакой связи со своими родителями, это естественно. А для девочки, у которой есть сестры? Он пристально смотрел на Лайлу. Она подняла глаза и поймала его взгляд. Удивленно моргнула – и тоже внимательно посмотрела на него, не вызывающе-иронично, а как-то по-иному. В ее глазах нежданно мелькнула печаль. И Айвора вновь посетило мелькнувшее вчера чувство: потаенная часть его души, та часть, которую он оберегал от людей, потянулась к потаенной части души этой девушки, чтобы слиться с ней в неразрывном объятии.

– Если мне идти нельзя, а слугу мистера Айвора нельзя поспрашивать… – вмешалась в его мысли Мэйзи.

– Тогда идти надо мне, – сказала Лайла.

Аивор нахмурился.

Лицо мисс Марли приобрело непринужденное выражение.

– В конце концов, он мой сводный брат, и навестить его будет вполне естественно. Хотя если вспомнить, что я неоднократно заявляла, что не желаю его больше видеть, визит получится несколько неожиданный… – Но тут она махнула рукой. – Не важно. Я что-нибудь придумаю. Мне придется пойти. Другого выхода у нас нет.

– Я пойду с вами, – сказал Айвор, не успев подумать, что говорит.

Его гости, похоже, были удивлены.

– Зачем вам идти, сэр? – спросил Сунил. Потом спохватился: – О, понимаю. Чтобы познакомиться с человеком, который обручился с вашей сестрой. Дал ей обет верности.

Лайла Марли нахмурилась.

– Это все прекрасно, конечно. Но вряд ли вы сможете пойти со мной, если хотите прощупать Джонатана и поговорить о делах.

– Нужно придумать повод, – ответил Айвор, – но затягивать с этим нельзя. Сыщик никуда не делся. Сегодня же надо идти.

Сунил и Мэйзи попрощались, пообещав соблюдать осторожность.

– Где мы живем, он не разнюхает, это точно, – уверенно сказала Мэйзи, и они рука об руку удалились.

Айвор и Лайла стояли на пороге кабинета. Не успев осознать, что он делает, Айвор стиснул запястье Лайлы. Она обернулась к нему и ответила взглядом, в котором читалось удивление… и что-то еще. Его посетило внезапное озарение:

– Вы не любовница моего отца и никогда ею не были.

Он поразился собственным словам – даже не подозревал, что они вырвутся из его рта. И тем не менее. Разве он не знал этого уже давно, с того самого момента, когда впервые увидел ее?

Вид у Лайлы – что было немного смешно – стал покаянный.

– Догадались, значит?

– Лайла…

Он заключил ее в объятья. Сжал так, словно не хотел больше никогда отпускать. Их губы встретились.

– Могли бы просто сказать мне, – заметил он.

– И что надо было сказать? Чтобы вы шли ко всем чертям? – прошептала она ему в ухо, опалив дыханием.

– Это само собой разумеется. Но вы могли бы сказать мне правду: что вы не любовница моего отца.

– Зачем? Какое мне дело до того, что вы обо мне думаете?

Айвор улыбнулся ее словам и ее тону. Но он должен был узнать больше.

– Вы просто не захотели это опровергать? Так? – Он заглянул ей в глаза.

– Да, так. – Ее веки затрепетали.

– Но не могло же все быть так просто, верно? Должна быть причина, по которой вы не стали опровергать моего дурацкого предположения?

Она мотнула головой.

– Не понимаю, о чем вы, мистер Тристрам.

Ему казалось, что он начинает понимать ее.

– Лайла…

– Никаких причин не было, – твердо сказала она. – Никаких важных причин. Я никогда не была любовницей вашего отца. Разве это не все, что вы хотели знать?

Хотел, но не хотел продолжать расспросы – не сейчас.

Айвор снова прильнул к ее губам; она прижалась к нему, их языки переплелись. О, это лицо! Он обхватил руками ее лицо и стал всматриваться. Одно выражение сменялось другим. От жадной тоски – к наслаждению, от наслаждения – к почти что страданию, потом морщины мучительного желания пересекли ее лоб. В этом лице было все. Через глаза Лайлы. Айвор мог войти в ее душу. Невольно он подумал о том, что получил величайшую привилегию