Непристойные уроки любви - Амита Мюррей

– Конечно, – сказал он. – Боюсь, я ожидаю других визитеров. Но могу уделить вам двадцать минут.

– Этого будет достаточно, – кивнул Айвор.

Мужчины направились в кабинет Джонатана, а Лайлу лакей проводил наверх. Она хорошо помнила: подняться по мраморным ступеням, пройти по длинному коридору, мимо двери в большую спальню – и вот она, галерея. Наверху занималась уборкой миловидная молодая девушка с кудряшками и изящным изгибом губ. Лайла улыбнулась ей, надеясь, что горничной не вздумается продолжить уборку в ее присутствии и она уберется отсюда.

Лайла стояла перед комнатой, которую ненавидела сильнее прочих, перед комнатой, полной портретов Марли. Да, это были портреты предков ее отца, и да, она любила своего отца. Но портреты напоминали о том, что в этом доме ей не было места. Какие могут быть предки у байстрючки?

Собравшись с духом, она вошла. В нос ударил до отвращения знакомый запах: пахло темнотой и предательством, мучительной виной и страхом. Тут ничего не изменилось. Длинная узкая комната, окна спрятаны за темно-красными шторами, выцветшими почти до темно-розового оттенка, портреты скрыты тенями, словно никто не хочет глядеть на них, и люди, изображенные на них, затаились, выжидая подходящий момент для прыжка. В детстве Лайле часто казалось, что предки Марли разговаривают шепотом, когда никто не смотрит на их портреты, и, если проявить неосторожность, они могут ожить. Все они были бледными и выглядели обиженными, как Джонатан. В конце комнаты был портрет отца, но Лайла не могла заставить себя взглянуть на него. Не говоря уже о том, что он висел рядом с портретом Сары Марли. Разумеется, здесь не было портрета Найры Деви, второй жены графа – а точнее, его любовницы, – и разумеется, портретов их дочерей. И никогда не будет.

От портретов Натаниэля и Сары Марли сочился холод, и в этом холоде не было и намека на понимание. Как и в жизни. Нет, Лайла не поддалась соблазну пройти в конец комнаты и встретиться с призраками.

Лакей вначале топтался рядом, но быстро заскучал и ушел. Нельзя было терять ни минуты.

Глава 19

В ноздри Лайлы ударил запах спальни Джонатана, и она снова почувствовала на губах вкус его губ. К такому она не была готова. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться.

Комната была отделана лососево-красным и кремовым, но Лайла не могла не заметить, что обои поблекли, а мебель местами облезла. На потолке и за шкафом расползались пятна плесени. Дом был болен, и давно. Лайла представила, как сырость распускает свои щупальца, изничтожая все живое. В этом доме не было любви, а значит, он был обречен на гибель.

У Джонатана Марли не было денег, однако на гардероб он не скупился. У него имелись сюртуки на любой случай – может, не из лучших тканей и не лучшего фасона, но придирчивый свет вполне могли удовлетворить. А вот все остальное… Он выделял необходимые средства на поддержание фасада, но на то, что было сокрыто от чужих глаз, старался тратить как можно меньше. В этом был весь Марли. Загляни за фасад – и найдешь лишь гниль.

Лайла стала быстро обшаривать шкаф, руки ее суетливо двигались. Здесь были шелковые сюртуки в изрядном количестве, и все – с красивыми пуговицами: бронзовыми, позолоченными, с чеканкой, но ни одного с пуговицами, обтянутыми тканью с цветочным узором. Проклятье… Лайла продолжала искать. В карете, по пути к особняку, она успела четко представить, как находит сюртук, и теперь не могла поверить, что его тут нет. Но чем больше она рылась в шкафу, тем больше укреплялась в мысли, что на Тиффани Тристрам напал Джонатан.

Она торопливо проверила другую одежду. Пусть и с натяжкой, можно было допустить, что пуговица, хоть и выглядела как сюртучная, на самом деле была от жилета. Но и здесь ее ждала неудача.

Пуговица лежала у нее в кармане. Она достала ее, подошла к окну и еще раз рассмотрела узор: кораллово-красный бутон, светло-зеленые стебель и листья. Ткань поблекла, но не обветшала. Лайла выругалась про себя. Где же этот чертов сюртук? Неужели они пошли по неверному следу и пуговица не от наряда ее братца? Конечно, могло быть и так, что напал на Тиффани все-таки Джонатан, а пуговица принадлежала другому человеку. Или искомый сюртук сейчас в чистке.

Отпущенные Лайле двадцать минут уже почти истекли, и ей нужно вернуться в портретную галерею. Вряд ли получится попросить взглянуть на прачечную. С чего бы ее туда потянуло?

Время поджимало. Лайла опустилась на четвереньки и посмотреть под шкафом, на случай, если туда что-то закатилось. Но ничего не было. Никаких следов сюртука. Сюртука с цветочной вышивкой на пуговицах.

Лайла выпрямилась. Пора уходить. Засунула пуговицу обратно в карман и, закрыв за собой дверь спальни, быстро пошла к галерее. Она запыхалась и слегка вспотела.

– Ая думаю, куда ты подевалась.

Она застыла, услышав вкрадчивый голос с завуалированной насмешкой. Джонатан стоял перед ней, солнце блестело на его светлых волосах. Айвора с ним не было. Где же Айвор?

Лайла расплылась в улыбке, стараясь унять дыхание.

– Ах! Ты меня до смерти напугал.

– Что, решила развлечься небольшой разведочкой в старом доме?

Братец слабо улыбнулся, но Лайла заметила тревогу во взгляде, прикованном к ее лицу. Эти светло-голубые, почти белые глаза… Смотря в них, она не могла отделаться от мысли, что смотрит в пустоту, и если там что-то и было, она не хотела бы это увидеть.

– Ты угадал, я не сумела удержаться! Так чудесно вернуться сюда. – Лайле показалось, что ее вот-вот стошнит.

– Где ты была?

– А? – Она устремила на него широко распахнутые глаза.

– Я спрашиваю, в какой комнате ты только что была. Что… хм… пробудило в тебе столько сантиментов?

Он пристально смотрел на нее. Не моргая, как рептилия. Что заставило его наброситься на собственную невесту? Чего он надеялся добиться этим? Набросился ли он на нее? Джонатан свято заботился о собственном благополучии. Что-то здесь не сходилось.

– Ах! Да везде. Но, честное слово, я лишь хотела… пробежаться немного, совсем как в старые дни.

Лайла не могла припомнить, случалось ли ей когда-нибудь носиться по дому, как бешеный заяц. В отцовском поместье в Эссексе, ныне проданном, – да. Много раз. По саду позади дома – да. Но здесь? Нет. Она помнила лишь, как боялась ходить по коридорам, словно стены могли сомкнуться и раздавить ее, словно что-то пожрет ее, если она утратит бдительность. Тишина угнетала,