Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

Они украли меня, чтобы погасить искру. Но они не учли одного. Искра, упавшая в подготовленную почву, уже дала ростки. И эти ростки были не здесь. Они были там, наверху. В людях, которые стали моей семьей. В человеке, который стал моей любовью.

И пока они живы – жива и я. Пока я помню вкус нашего хлеба, нашу общую победу над страхом – я не сломаюсь.

Я вытерла лицо.

И посмотрела в темноту не с покорностью жертвы, а с вызовом. Он хотел пустоты? Он ее получит. Но не ту, что сломит меня. А ту, что я сама создам вокруг своего сердца – тихую, непробиваемую крепость из воспоминаний и любви. И внутри нее, как драгоценное зерно, я буду хранить свою истинную суть. И ждать.

Потому что я знала – знала всем сердцем, каждой клеточкой, пропитанной магией созидания, – ОН придет. Не как принц к подданной. А как буря к своей тишине. Как тьма к своему свету.

А до тех пор… до тех пор я буду помнить. И надеяться. Это и было мое оружие. И мой щит.

Глава 29.1 (дополнение): Искусство ностальгии.

Глава 29.1 (дополнение): Искусство ностальгии.

Тьма в пещере Мардука была особой. Она не просто поглощала свет; она пожирала звук, тепло и, что было страшнее всего, память. Его атаки редко были физическими. Чаще — тонкими, как лезвие бритвы, вонзающиеся прямо в сознание.

Он сидел напротив, его пальцы водили по поверхности черного кристалла, и в воздухе звучал его голос, монотонный и безжалостный:

— Москва... холодный, чужой город. Каменные стены, давящие на тебя. Лица прохожих безразличны. Ты одна. Всегда одна.

И образы возникали в голове, навязанные, искаженные. Да, холод. Да, одиночество. И я чувствовала, как теплое воспоминание о первом успешном каравае, о радости в глазах первого покупателя, тускнеет, растворяясь в этой серой, бесчувственной гамме.

Он стирал меня. Не сразу, не грубо.

Он методично вымывал из моей души все цвета, оставляя лишь бледный контур. Убеждал, что радость моя была мимолетной, любовь — наивной, а дом — иллюзией. Он пытался создать внутри меня Пустоту — чистый, стерильный лист, на котором можно будет написать свою волю.

И мое сопротивление стало не борьбой, а ремеслом. Тайным, кропотливым искусством реставрации. Пока его голос бубнил, я закрывала глаза и сосредотачивалась на обломках.

Вкус.

Это было проще всего. Я вспоминала не Москву, а вкус бабушкиного пирога с яблоками и корицей, который пекся в маленькой деревенской печи. Не просто «сладкий». А именно тот: с хрустящей, чуть подгорелой корочкой по краям, с сочной, тающей во рту начинкой, где кислинка антоновки боролась с сахарной сладостью. Я заставляла себя почувствовать этот вкус на языке, в каждой клеточке, пока серый блеклый мир Мардука не отступал на шаг.

Запах.

Запах старой, деревянной скамейки в парке после дождя — влажное дерево, прелые листья и чистая, промытая земля. Запах маминых духов, легкий и цветочный, который оставался на шарфе.Запах его плаща, когда он нес меня во дворец, был необычным. В нем смешались дым, ночная прохлада и что-то неуловимо его, Каэланово.

Я собирала эти ароматы, как драгоценные специи, и складывала в воображаемую шкатулку в самом защищенном уголке души.

Звук.

Не шум города, а конкретный звук. Стук колес телеги по булыжнику Серебряного Рунца. Громкое, довольное урчание кота Марты. Тихий, сосредоточенный вздох Финна, когда тот замешивал тесто. И — его голос. Не тот, что произносил клятвы на площади. А тот, сдержанный и хриплый, что прошептал в темной кладовой: «Ты говоришь правду. Как это возможно?»

В этом недоумении было больше честности, чем в любом признании.

Я лепила себя заново. По крупицам. Из осколков вкусов, обрывков звуков, клочков запахов. Каждое восстановленное воспоминание было крохотной победой. Каждая деталь — гвоздем, вбитым в дверь, которую Мардук пытался распахнуть в Пустоту.

Однажды, после особенно жестокого сеанса, когда в голове остался лишь гулкий холод, я судорожно, почти отчаянно, начала вспоминать… запах дрожжей. Не просто запах. А тот самый момент, когда закваска оживает. Кислый, глубокий, животворящий аромат. Запах процесса, превращения, жизни.

И тогда до меня дошло.

Он пытается стереть меня в пыль. А я — не статичная картина. Я — живое тесто. Меня можно помять, можно оставить в темноте, но пока есть внутри «закваска» — воспоминаний, любви, связей — я буду подниматься. Буду бродить и жить, вопреки любой Пустоте.

Я открыла глаза в темноте пещеры. И впервые за долгие часы не просто выдержала взгляд Мардука, а улыбнулась. Слабо, едва заметно. Улыбкой пекаря, который знает секрет своего теста.

— Ты тратишь силы впустую, — тихо сказала я, и мой голос, хриплый от жажды, прозвучал удивительно твердо. — Ты не сможешь стереть то, что постоянно растет и меняется. Ты борешься не с памятью. Ты борешься с жизнью. А ее рецепт... он не записан на пергаменте. Он внутри меня.

Он смолк, и в его глазах, впервые вместо холодного любопытства, мелькнуло раздражение. Потом — настороженность. Он столкнулся не с крепостью, которую можно разрушить, а с упрямым, живым ростком, пробивающимся сквозь камень.

И это его пугало. Потому что ростку не нужны его законы, его магия разрывов. Ему нужна лишь горсть земли, капля воды и память о солнце. А все это у меня уже было. Во мне.

Глава 30. Осколки тьмы и света

Стоять было легче, чем думать. Каждый вдох в этой ледяной пещере был борьбой, но я держалась, повторяя про себя имена, как мантру:

– Марта, Густав, Лео, Каэлан. Они были моим якорем в этой пустоте, которую пытался создать Мардук.

Внезапно в темноте послышались шаги. Не одинокие, а грубые, топочущие. Из бокового тоннеля вышли двое его головорезов. Они даже не удосужились что-то сказать. Один из них, коренастый мужчина с лицом, покрытым шрамами, просто схватил меня за руку и потащил за собой. Его хватка была такой, что кости затрещали.

Они привели меня в более просторный зал, где на естественном каменном пьедестале ждал Мардук. Он изучал какую-то свирепую руну, высеченную на стене.

— Проснулась наша Искра, – сказал он, не оборачиваясь. – Пора начинать подготовку. Держи её.

Один из головорезов с длинным шрамом, проходящим через все лицо прижал меня к