Ленинградцы - Владарг Дельсат

менее занятому. Ведь мы же фактически навязались… Вот нужно будет подумать, как смягчить этот удар для Алёнки, а для неё передача кому-то другому будет ударом, да и для меня, положа руку на сердце, тоже. Хорошо, что я решил до бала подождать, страшно подумать, что бы было… Талита очень хорошая, но вот её любимый, как он посмотрит на такой «довесок»? Совершенно незачем мучить выбором хорошего человека.

Карета останавливается, нам пора идти. Всё, сейчас надо эти мысли выбросить из головы, а взамен внимательно смотреть по сторонам, потому что мне тут ещё учиться, и совсем скоро. Нужно хотя бы прикинуть, смогу ли я подружиться с другими школьниками.

Царевна Милалика с мужем идут вперёд, за ней пристраиваются другие члены семьи, так и не ставшей нашей. Всё, стоп, не думать! Нельзя об этом думать, сейчас у меня другие совсем задачи. Ребёнок я на самом деле, против физиологии не попрёшь, а ребёнку очень нужны мама и папа, да и семья, потому и грустно мне стало. Чужие мы тут с Алёнкой, но она старается… Хотя Алёнке проще — у неё есть папа, вот у её папы никого, кроме неё.

Бальный зал почти точная копия того, что… во дворце. Чуть не подумал «у нас». Не понимаю, что со мной сегодня, надо брать себя в руки. Ну-ка, доктор Нефёдов, взял себя в руки! Алёнка важно идёт рядом, улыбаясь, а глаза у неё погрустневшие, всё понимает доченька…

Я устраиваю её за столом, где напитки, еда всякая, а сам оглядываюсь, чтобы увидеть — царевна Милалика готовится произносить речь. Надо к ней хотя бы лицом повернуться, что ли, а то невежливо будет. Грустно улыбнувшись, я разворачиваюсь, но в этот самый момент слышу очень удивлённый голос.

— Гришка? Нефёдов! Ты? — доносится до меня явно поражённый девичий голос.

Я не знаю этого голоса, но интонации… Поворачиваюсь, вижу девочку, моих примерно нынешних годков. Нет, я не знаю её, но, вглядевшись в глаза, вижу там узнавание, и сам вдруг понимаю, где видел такое выражение глаз, такую мимику, такой взгляд. В этот самый миг затопившего меня горячей волной понимания для меня будто исчезает весь зал, да и все люди, остаётся только эта девочка. Пусть я никогда не видел её раньше, но я знаю её. И я делаю шаг.

Кажется, я иду даже не через пространство, а сквозь время, с каждым шагом приближаясь к ней. Никого и ничего не существует сейчас для меня — только эти совершенно волшебные глаза. И сама девочка, кажется, делает шаг ко мне, за мгновение всего становясь ближе. Я делаю шаг.

Я могу не знать этого лица, но эти глаза, интонации голоса, мимику не узнать просто не могу. Так умела только одна девушка на всём свете, девушка, которая погибла раньше, чем я сумел побороть свою робость. Но ведь я тоже погиб, так, возможно, и она здесь? Я ещё задаю себе глупые вопросы, а внутри меня тёплым игривым зверем живёт какое-то ощущение, подталкивая меня к ней. И я делаю ещё один шаг, обнимая её, как могу, крепко, чтобы больше никогда не терять…

— Гриша… живой… — шепчет моя Катенька, потому что никем другим она быть не может.

— Катенька… родная… — вторю я ей, а вокруг нас тишина, будто мы стоим совершенно одни почти посередине огромного бального зала.

Мы стоим в объятиях друг друга, а я чувствую себя совершенно счастливым, ведь мне подарили чудо. Мне вернули ту, без которой даже дышать невозможно. Как мог я без неё жить? Как посмел?

* * *

Подбежавшую ко мне Алёнку я замечаю не сразу, но заметив, с трудом расцепляюсь с Катей, держа её, впрочем, за руку, чтобы она не исчезла. И тут же Алёнка, глядя на нас своими волшебными глазами, спрашивает:

— Папочка, а кто это? — в глазах её такая надежда, что увидевшая это Катя тихо всхлипывает.

— Это Катя, — со всей нежностью, на которую способен, отвечаю я и осекаюсь. А вдруг Катя против будет того, что я сказать хочу?

— Ка-атя… — тянет Алёнка, а затем дёргает нас обоих за одежду.

Я понимаю, что хочет доченька, поэтому присаживаюсь на корточки, но и Катя тоже рядом, также почему-то моментально поняв, что желает Алёнка. Наши глаза сейчас примерно на одном уровне, а я недоумеваю — что задумала доченька?

— А ты будешь мне мамой? — очень серьёзно спрашивает Катю Алёнка, и у меня сердце на миг замирает.

— Я буду тебе мамой, — подтверждает Катенька, лишь на мгновение взглянув мне в глаза, а Алёнка молча бросается к ней, обнимая за шею. Я же заключаю в объятия их обеих.

— Я люблю тебя, Катя, — тихо говорю я ей, бережно прижимая к себе теперь уже точно моих девочек. — Только после смерти понял…

— Как и я, — тихо хихикает она, обнимая млеющую в её руках Алёнку. — Я люблю тебя, Гриша, класса с девятого, по-моему.

И я понимаю, что совершенно, абсолютно счастлив. Мы поднимаемся на ноги, Катя же, едва слышно охнув, берёт на руки тяжёлую для неё Алёнку, двинувшись обратно к стульям. В зале нарастает шум, но к нам никто не подходит. Тут Катя усаживается и, помявшись немного, спрашивает:

— А твои… опекуны возражать не будут? — она действительно боится этого, как будто не знает… А может, и не знает.

— Не будут, Катенька, — качаю я головой. — Они у меня временные, так что здесь я всё ещё сирота. Но даже если бы и не был, всё равно никогда не отнял бы у тебя маму.

Катя улыбается так солнечно-солнечно, прижимаясь ко мне вместе с мгновенно, я же вижу, принявшей её Алёнкой. И так мы сидим, хотя я слышу речь Милалики, какие-то разговоры вокруг, но это мне не важно — мне Катю вернули. Я даже поверить не могу в это чудо.

— Нашли друг друга, — слышу я голос Талиты. — Ну, совет да любовь.

— Спасибо, Талита, — благодарю я, не открывая глаз. — Что теперь будет?

— Не думай о том, Гриша, — просит она меня. — Любовь у вас истинная, как и положено, значит, взрослые всё решат. А хочешь, я с малышкой посижу, а вы потанцуете?

— Разрешишь? — интересуется Катя у Алёнки.

— Да, мамочка, — серьёзно кивает доченька. — Потанцуйте, что мы, зря так долго мучились?

— Танцевать нас учили, — объясняю я своей… любимой.

В этот самый момент поймавшая взгляд Талиты её бабушка трижды хлопает в ладоши, отчего звучит вальс. Тот самый, военный вальс, донесённый до нас чёрным зевом репродуктора. Катенька моя застывает