Ленинградцы - Владарг Дельсат

на мгновение, а затем кивает. И нас подхватывает мелодия… Сначала осторожно-медленная, а затем торжествующая, зовущая на бой, она заставляет нас кружиться, и кажется мне, что кружимся только мы.

Будто снова мы в Ленинграде, только нет ни тревоги, ни войны, только молчит метроном, а репродукторы наяривают вальс. Мы сейчас кружимся и не видим совершенно никого вокруг, потому что у нас есть мы. У нас сейчас есть мы — как единое целое, как один организм, и будто нет Кати и Гриши, а только мы. Только вместе, навсегда вместе. И я знаю — нет такой силы, просто не существует в природе, что сможет нас разлучить. И с последними тактами этой мелодии мы шепчем в унисон три самых волшебных слова на свете. Я люблю тебя.

— Мамочка, папочка! — подбегает к нам Алёнка. — Это было так красиво! Просто волшебно!

Она почти плачет от обуявших её эмоций, поэтому мы присаживаемся одновременно, обнимая теперь уже нашу доченьку, и замираем так. А вокруг нас нарастает овация — собравшиеся в зале взрослые и школьники аплодируют, глядя на нас с восхищением. И я осознаю: они понимают, что именно только что произошло. Мне бы ещё это понять, хотя одно ясно абсолютно точно — с Катей нас не разлучить. Никому и никогда.

— И вот тебе ещё истинная пара, Серёжа, — к нам подходит Милалика. — Гриша, представь свою единственную.

— Это Катя, — негромко произношу я, поднимаясь на ноги, чтобы прикрыть собой моих девочек. — Она моя…

— Она твоя, — кивает царевна. — А ты её, и никто вас не разлучит. Поэтому сейчас вы веселитесь, а взрослые люди разбираются с деталями. Это понятно?

— Это понятно, — киваю я, в очередной раз поражаясь пониманию сильных мира сего. — Пойдём? — предлагаю я Кате.

— А дочка? — с ходу интересуется она, и от того, как её назвали, Алёнка буквально расцветает улыбкой.

— Я с Талитой посижу, — сообщает она, убегая обратно к царевне, чтобы сразу же начать что-то рассказывать.

Я уже думаю, что сейчас будет один из тех, новоизученных танцев, больше на балет похожих, но снова звучит вальс, только совсем другой. Катенька улыбается мне, и я делаю шаг, обнимая её за талию, рядом обнаруживаются и другие пары, а затем меня будто выбивает из тела, и я просто ничего не помню, наблюдая как бы со стороны.

Робкие первые ноты звучат обещающе, но очень ласково. В большом зале медленно кружатся пары, будто наливаясь внутренним светом. И я вижу нас с Катей со стороны, как будто сверху, а мелодия всё ускоряется, становится торжествующей, как будто подчёркивая собой самую суть любви. И снова — медленные, тоскующие звуки скрипки, ставшие яркой мелодией, заставляющей испытывать неземное совершенно чувство единения и счастья. Действительно торжествующая мелодия, кажется, резко оборвавшаяся с последними тактами. Хочется, чтобы это продолжалось, чтобы торжество продолжалось, и, кажется, не мне одному этого хочется.

Но я вижу шальные какие-то глаза своей самой любимой девочки на свете, ощущая это счастье, и просто теряюсь в своих ощущениях, почти не замечая происходящего вокруг меня. Интересно, как мы умудряемся не натыкаться друг на друга?

Стоит мелодии утихнуть, и Катя обнимает меня, чтобы застыть в недвижимости. Мы не одни такие, вовсе нет, но именно сила бушующих во мне эмоций не даёт ничего сделать. А потом мы с ней, конечно, идём ко столу, чтобы посидеть с Алёнкой. Но я опять вижу тоску в глазах Талиты, решившись всё-таки полезть не в своё дело.

— Талита, всё будет хорошо, — говорю я ей. — Я обещаю тебе, вы будете вместе.

Буквально полыхнувшая надеждой из глаз Талита поднимает свои до этого момента грустно опущенные ушки, заставляя мою Катю охнуть от восхищения. А я точно знаюё: теперь всё абсолютно точно будет хорошо.

История Кати

Зовут меня Екатериной Ивановой. Родителей своих я не знаю, их каппелевцы, кажется, убили в Гражданскую. И родителей, и двух старших сестёр, а меня не нашли. Меня взяла к себе баба Зоя, соседка наша, и пока она была жива, я жила у неё. Мамой звать себя она запрещала, почему так, я не знаю, поэтому самой заветной моей мечтой было обрести маму.

Когда баба Зоя умерла, мне было двенадцать. Определили меня в детский дом, где поначалу было непросто, но я справилась. Затем меня взяла к себе женщина взамен погибшего сына. Она мне это очень чётко дала понять с самого начала. Она как раз хотела, чтобы я её называла мамой, и я называла, это было платой за то, что меня кормят и живу я в «семье», а не в детдоме, хотя в детдоме было теплее.

В школе у меня всё было хорошо. Сначала с классом выстроились дружеские отношения, а потом, классе в девятом, моё сердце украл Гришка Нефёдов. И вот я пошла вслед за ним в медицинский. Он будто и не видел моего к нему отношения, отчего было грустно, но самой признаться мне было страшно. Я боялась насмешек, ведь чувство, живше во мне, было единственным светлым пятном в моей жизни, чего никто, разумеется, не знал. На людях «мама» фальшиво изображала любовь, а дома… Домой я старалась приходить, только чтобы переночевать, когда подросла. В детстве-то понятно — принеси, помой, убери… Вся домашняя работа была на мне, отчего я очень уставала, но зато и научилась многому.

В институте я попросила общежитие, хотя считалась ленинградской, но просто сил уже не было. И вот в общежитии меня неожиданно поняли. Я никому ничего не рассказывала, но меня поняли и соседки по комнате, и комендантша. Зинаида Петровна, помню, только увидев меня, когда я за ключом пришла, поднялась со своего места, чтобы запереть дверь, а потом просто обняла меня. Меня так давно никто не обнимал, что я расплакалась в её руках.

— Поплачь, детонька, поплачь, — сказала мне тогда эта волшебная женщина, сумевшая стать мне… — Совсем одна ты, вижу я…

Она потеряла в Гражданскую ещё всю семью и как-то увидела, что мне плохо. Увидела, обняла и стала мне близкой. Как-то хоп — и стала. Я даже не представляла себе раньше, что такое может быть. Мама Зина часто со мной разговаривала, успокаивала, когда было плохо, радовалась моим успехам… И про Гришку она мне всё объяснила — время нужно, потому что до мальчиков доходит медленнее. Нужно просто подождать, и всё сладится — так она говорила.

Хотя изначально я хотела стать учительницей, пойдя в медицинский, потому что Гришка же, неожиданно нашла себя