Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

кто когда-то ее бросил. По одному разу – принципиально. Это обеспечило Марианну высокими сильными переживаниями. Когда обидевшие ее молодые люди иссякли, она нашла собственного мужа вполне привлекательным. Тем более что он стал юристом в крупном холдинге. А родив двух детей, купив квартиру и покатавшись по заграницам, наконец влюбилась в него. Анджела слушала, кивала, чуть презрительно улыбалась. Мстительная шлюха? Или настоящая женщина? Не имеет значения, это все осталось в прошлом Марианны. Наступило благоденствие среднего класса. На ухоженном лице жены и матери четко и крупно написано: «Я довольна. Мы умеем копить и вкладывать. На пенсии будем жить по мировым стандартам. Возможно, в Европе. У тебя, конечно, уровень выше. Только он всегда был таким, ты ничего не делала в отличие от меня. Но все хорошо, что хорошо кончается». Расстались они мило. Будто только что познакомились.

Литиванова вновь сосредоточилась на холеном мужчине, который расслабленно устроился напротив и элегантно резал ножом мясо. С набором эпитетов ничего нельзя было поделать – так выглядел, так сидел и так ел. Но Анджела много лет не видела, чтобы трапезничали иначе. Поэтому не обращала внимания на нормальное поведение. Вот начни он чавкать, подняла бы брови. Тем временем Станислав Поливанов закрыл детскую тему. И открыл опять же привычную в их кругу:

– Ты давно бросила курить?

– Во время беременности. И больше не начинала. А ты?

– После университета. Мы тогда жили у родителей жены. Напротив был какой-то офис. Я пристраивался возле форточки в кухне и видел красный огонек в темном окне. Он ритмично разгорался и гас. Поначалу возникло впечатление, будто такой же курильщик, ночной охранник, делает затяжку за затяжкой возле подоконника. Но вскоре я сообразил, что это лампочка прибора. Мне стало не по себе. Бездушная машина круглосуточно дразнилась, то есть передразнивала мою никотиновую зависимость. Представляешь? И я выбросил сигареты. Когда хотелось дымнуть, вспоминал прибор, который имитировал бессмысленные затяжки. И сразу отпускало.

– Молодец. И воображение завидное.

– Творческие способности не всегда бесполезны, Анджела.

– Возразить нечего, Стас.

– Ты почти не притрагиваешься к горячему. Ошиблась в выборе? Заказать что-то другое?

– Нет-нет, спасибо, я ем как могу.

– Да, фигура у тебя прекрасная.

– Благодарю, приятно слышать.

Его поведение изменилось. Шок от неожиданной встречи прошел, он что-то решил для себя и больше не упоминал о своем неустроенном мальчишестве. Будто часто виделся и созванивался с Анджелой, будто они родственники, которым и обсуждать-то нечего. Так, заполняют паузы между блюдами обычными словами, воспитанные же люди.

Анджеле казалось, что она успокоилась. Ресторанные стены не подпускали к ней агрессивный мир хотя бы во время обеда. И он все длился – не по ее хотению, а по заведенному ритуалу. И вдруг женщина заметила, что пальцы мелко и часто дрожат. Почудилось, будто вот-вот с них начнут осыпаться кольца. Сжала кулаки. Отстраненно подумала: «Как странно. Мне некуда спешить – это покой. Мне незачем спешить – это нервный тремор. Два состояния одновременно присутствуют и выражаются блаженной физиономией и трясущимися руками. Бедный Поливанов, с кем его столкнуло почти через два десятка лет». Она тревожно посмотрела на своего визави. Еще не хватало, чтобы он рассказывал таким же, как сам, господам, что у жены Литиванова то ли запой, то ли психопатия. Да и лишать человека аппетита было неловко. Однако Станислав улыбался только что поставленному перед ними десерту и заканчивал, судя по легкой хрипотце, какую-то длинную фразу:

– …Еле вспомнил после долгого развода, каково это – быть свободным.

Похоже, он зашел на второй круг. Ему было необходимо вдолбить в нее что-то или добиться определенной реакции. Откуда же преуспевающему сокурснику было знать, что день не тот.

– Действительно, свобода. К ней стремятся, забывая обо всех, кроме себя. Это очень больно? Не стремиться, а быть? – вскинулась Анджела, опять резко перестав соображать.

– Больно? Наоборот! Знаешь, она – условие самореализации. И прекрасное настроение. Меня многие поздравляли с ее обретением. Неприкрыто завидовали. А ты пытаешься напугать, – добродушно откликнулся он.

– Не пытаюсь, что ты. Но и не завидую. Я думаю, что свобода начинается не с отсутствия доставшего тебя человека. Но с открытия – винить будет некого. Понимаешь, самореализуешься не так, как мечтал, а никто не неволил, не заставлял, не подсказывал. Все сам натворил. Только сам. Я видела успешных людей, которые гордились тем, что абсолютно свободны. Но потом разочаровывались и заговаривали о своем тяжелом детстве, жесткой маме, отсутствовавшем папе. А то и генетику обвиняли в том, что «все не так». Ограничения, неудобства – это защита. Необходимый человеку перевод стрелок, дескать, не вина моя, а беда.

То, что она напористо, почти яростно высказывала, ее удивляло и немного смущало. Она понимала Станислава и не нуждалась в дополнительных комментариях. Но уже смутно догадывалась, что говорит не о нем. О себе. Всегда жила как бог на душу положит. Не признавала чужих оценок и не воспринимала советов. А толку? Пусть Стас догадается, что у нее все плохо. Только бы не определил насколько.

– Стоп, стоп, стоп, – остановил ее Поливанов. – У тебя ничего не случилось? Жизнью довольна? Помощь требуется?

– Нет, – уныло выдохнула Анджела. – ППЦ – пора переоценки ценностей, наверное.

– Тогда послушай меня. Почему вина? А? Не ошибка? Не этап развития? Не опыт, даже печальный? Не повод что-то изменить, начать?

– Думаешь? – задала вопрос и она.

– Знаю. Выстрадал.

– Ты уже… А я еще не…

– Ничего, справимся. Пожалуйста, возьми мою карточку. Если что-то понадобится, звони в любой час дня и ночи.

Анджела взглянула на изумительного качества прямоугольник. Для своих – только фамилия, имя и номер телефона. Шепотом поблагодарила и опустила в сумку. Тут же почувствовала, что краснеет, и глаза защипало от сухости. Будто температура поднималась. Тело отяжелело, и не было сил возражать. Она окунула ложку в шарик подтаявшего мороженого. Голод вернулся по-хозяйски. Надо было хоть эту сладкую липкую гадость запихнуть в себя, иначе Литивановой не то что вести машину, дойти до нее не удалось бы. Станислав же тактично умолк и приник к кофейной чашке. Надо полагать, это был не лучший обед на свободе, но мужчина держался. Через двадцать минут его бешеная сотрапезница едва ли не грубо простилась и опрометью выскочила на улицу. А он остался расплачиваться и недоуменно морщить высокий гладкий лоб.

Средство связи высвистало незатейливую мелодию, как только Анджела