Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

Хозяйку дурной комнаты затрясло. Она попятилась. Тут откуда-то из-за взмокшей ее спины появилась крупная бордовая роза и закачалась у лица. Затем медленно начала описывать полукруг. Тот, кто подкрался сзади и дразнил цветком, был лишен обзора. Поэтому лепестки скользили по щеке, и Анджела рефлекторно подтянула отвисшее вместилище нижних зубов, чуть не сжав ими розу. Вряд ли неведомый поклонник был готов выдирать бутон из женского рта. Но и настроенный на борьбу, и склонный позволить ей прожевать добычу, он был, мягко говоря, некстати.

Литиванова не слишком грациозно развернулась. Справа маячил кулак с цветком, пришлось заворачивать влево. Сто восемьдесят градусов. И в поле зрения возник Мишенька, блиставший голливудской улыбкой и легкомысленно помахивавший символом страсти. Чужой мужчина и даже сумасшедшая женщина произвели бы на Анджелу не столь удручающее впечатление. Ей захотелось упасть в обморок, сломать любую кость и провести ночь в травматологии. Что делать и говорить, будучи в сознании дома, она не представляла.

– Добрый вечер, радость моя, – ласково проворковал муж. – Я загнал машину за коттедж, накрыл на стол и жду. Надеюсь, сюрприз удался.

– Вполне, – честно ответила жена. И неуверенно промямлила: – Я тронута.

Михаил вложил ей в руку крепкий теплый стебель. С него были заботливо срезаны шипы. Какая-то девица в цветочном магазине поработала секатором ради удобства клиентов. А роза перестала быть собой. Опасаться болезненного укола, берясь за нее, стало не обязательно. Растерянная Анджела кивнула и шагнула к столику. Поняла, зачем на нем ваза – для цветка. Умница женщина, в ее пристукнутом состоянии это было почти нереально.

– Каталась? Ездила спортом заниматься? Или по делам? – продолжал светскую беседу Михаил.

Он не знал ее расписания в фитнес-центре, забыл, что она не любит бесцельно колесить по округе, и предполагал наличие каких-то дел в тот час, когда Алик обычно включал скайп. Впору было оскорбляться. Она торопливо оторвала от слишком похожей на искусственную грозди виноградину, кинула за щеку и жестом показала, что не может говорить. Литиванов ждал, глядя на нее нежно и без интереса к ответу. Создать интерес? Сказать ему все? Спросить, с кем он ранним утром вышел из подъезда, в котором расположена квартира, которую ей, хозяйке, с некоторых пор нечем отпереть? Нагрубить? Швырнуть в его сторону бутылку? Растоптать его розу и фрукты? Уронить вазу? Зареветь в голос? Убежать на второй этаж? В подвал? На улицу?

Но губы зашевелились сами собой, будто чужие, произнося ложь:

– Я навещала родителей. Мама простудилась, хандрит, но все не очень серьезно. Нам есть что отметить, Мишенка? Ты наконец осовременил заводы, и они заработали с рекордной производительностью? Один? Два? Все три?

– Нет, еще много работы. Очень трудно в России честному бизнесмену. Просто соскучился, не могу без тебя больше. Послал сыну денег. Ты с ним уже общалась? Повеселел наш мот Алик?

Он будто нарочно показывал, как далек от семьи. Еще не поздно было с ним ссориться. Но Анджела упрямо отчиталась:

– У мальчика тренировка допоздна. А завтра – матч. Так что возможность болтать представится только через двое суток.

Ей все-таки захотелось управлять своим трусливым языком и хотя бы возразить: «Он не грешит мотовством». Но не успела, Мишенька поспешил обрадоваться:

– Так мы можем сразу выпить?

– Можем. А все-таки по какому поводу?

– А безо всякого. Прошу, радость моя.

Он обнял ее широко, так сказать, за туловище, потерся щекой о макушку и застыл. Казалось, оторваться сил не было. С тех пор как Литиванов начал оставлять на работе всю нервную энергию, над кроватью погасли языческие звезды. То есть их занавесил полог исполнения супружеского долга. Опытный мужчина, изучивший свою женщину, знал, до чего дотронуться, чтобы, экономя время и не очень изнуряя себя, все-таки сохранить качество ее ощущений. С этой точки зрения соприкосновение щеки и макушки было невиданной роскошью, вызывающим излишеством. Бедная Анджела чуть не заскулила от непонимания, что происходит. И даже попыталась вырваться.

Муж отреагировал насмешливо и легко:

– Ого, как тебя к вину тянет. Неудержимо. И отпустил. Жена рванулась к тарелкам как к спасителям.

Звучало это диковато, но за накрытым мужчиной столом – обязательной черте ритуала ухаживания – она примостилась впервые. Зрелый муж считал, что обязан возить юную жену в рестораны, предварял близость ужином в шикарном заведении. Она, бывало, упрашивала:

– Давай сегодня никуда не поедем, Мишенька. Ну пожалуйста. У нас в холодильнике есть все. Притащим на подносах в спальню, включим музыку.

Но он упорствовал: у праздника есть законы, которые не стоит нарушать. Иначе торжество и чудо превратятся в рутину.

– Но это от нас зависит, от любви, – спорила Анджела.

– Именно что от нас. Поэтому мы оденемся, когда хочется раздеться. И уедем, когда тянет остаться. Нам лениться нельзя, – втолковывал он.

Она сдалась, привыкнув к тому, что ему виднее. И вот сподобилась усесться на диван и ждать, пока новоявленный соблазнитель разливал по бокалам дар южной лозы и говорил про какие-то редкие возможности. Анджела не могла взять в толк, о чем он. Поэтому ответить не могла и косилась на яблоко, как на более эффективное, чем виноград, средство держать паузу. И маялась: «Почему ему не пришло в голову организовать это развлекательное мероприятие хотя бы вчера? Мне надо сосредоточиться, а он болтает и не дает. Еще не поздно задать вопрос о девушке. Да, я соврала, будто вернулась от мамы. Но это вечером. О том, чем занималась утром, он и не спрашивал. Почему не месяц, не год тому назад? И, главное, не вчера? Почему-у-у? Вот пытка опозданием на несколько часов, на малость, на ерунду по сравнению с нашими общими семнадцатью годами. Какое невезение, какая жалость».

Литиванова знала, отчего молча рыдала. Сутки назад она поверила бы в любовь Михаила безоговорочно. Не мелочилась бы из-за двухлетних своих страданий. Оправдала бы перед Аликом. Они – семья, грош им цена, если готовы только веселиться с мужем и отцом, который с нуля поднял собственное дело. У человека был кризис, он достойно его преодолел. Каким глубоким он стал. Мудрым. Сильным. Вместо громадного букета – единственная роза, символ всех цветов мира. Вместо изобильного кабака – сыр и вино, символ Франции, где умеют наслаждаться едой и друг другом. Он отказался от лишнего ради сути. Он определил эту суть: между столом