Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

разбора здравый смысл, обиду, мужество. Не успеешь зацепиться за что-то гордое и благородное в себе, а оно уже пепел. Искушенный Литиванов медленно сдвигал длинные рукава ее блузки вверх, гладил и целовал обнажавшиеся полоски тела. Анджеле чудилось, что ее кожа тянется за его мягкими ладонями – безболезненно, охотно, неотрывно. И чтобы плоть не осталась без нее, надо было льнуть к Михаилу, замирая, дышать через раз, каменеть мышцами, скручиваться в твердые жгуты внутренностями.

Но зловредные капризы истерзанной бабы являли образец живучести. Заворочалась шершавая мысль: «Он не переигрывает, беря меня прямо здесь, у входа? На диване ляжем или на пол скатимся? А душ в спальне, а кровать с шелковым бельем?» Удивительно, но такая ерунда чуть не вырвалась. Это был уже анекдотический бой – если не сказала то, что должно порядочной женщине, то хоть не кокетничай, заткнись. Выбрала покорность? Давай, валяйся на паркете. И хватит себя обманывать. Все равно где, только бы Мишенька не останавливался ни на секунду, и будет как раньше. А в глубине души, которая всегда неизъяснимо отзывалась на его ласки, вместо желания умереть вдвоем от наслаждения и не разлучаться в мире ином, теплилось чувство победы и поражения одновременно. Но вскоре и оно угасло.

Анджела смутно помнила, что Михаил нес ее на руках вверх по лестнице. До того или после, неизвестно. Возможно, они долго падали на свою кровать, в ее строгие, но уютные бугорки, обтянутые тонким, будто лакированным материалом, ловящим и обезумевших человеков, и свет хрустальных ночников. Во всяком случае, проснулась женщина в ней, а не на коврике у двери. Укрыта она была теплом весеннего солнца, затопившего просторную комнату. Губы плавились в бессмысленной улыбке. Из ванной появился Литиванов в синем махровом халате. Жена быстро опустила веки, умело оставив занавешенную ресницами щелочку. Так после свадьбы она подглядывала, изучая его голого. Широко от любопытства открывать глаза стеснялась, но, бывало, увлекалась и краснела. Он замечал и начинал хулигански позировать. Она не выдерживала и заливалась смехом. Муж, рыча, бросался на нее. Ох, как тогда все было здорово.

Мишенька скрылся за полупрозрачной японской ширмой. Такая же стояла и рядом с женской половиной кровати, но Анджела никогда за нее не заходила. Считала игрушкой, украшением, а не мебелью. Он, значит, пользовался. Чего только не откроешь в муже, проснувшись не вовремя. Скрытый Литиванов повозился, пошуршал тряпками. И вышел не в трусах и майке, а в костюме и галстуке сначала из-за легкого расписного укрытия, а потом из комнаты. Он так и не взглянул в сторону постели, где затаилась жена. Ни разу даже не покосился. Она могла бы таращить глаза с тем же успехом, с каким напрягала полуприкрытые веки.

Анджела зажмурилась. Нахальное апрельское солнце померкло. И сразу стало зябко, будто тепла без света не бывает. Она натянула одеяло до подбородка. Ей не нравилось слово «секс». Употребляла два – «близость», если у них с Мишенькой по любви, и «совокупление», если у других просто так. А тут предпочла бы думать: «Вчера был обычный, здоровый, нейтральный, приятный секс». Но не могла. Надо было прибегать к крайней мере, отработанной до автоматизма еще в пору мучений из-за артиста Вани.

Иногда, пробудившись, девочка не успевала настроиться на лучшее, а сразу думала, что Марианна – последняя дрянь, и ее нужно раздавить, на счастье человечеству. Это сулило тяжелый день: попритворяйся-ка в школе, будто тебе весело, пообсуждай с несносной искательницей материальных благ, как ее любили, любят и будут любить сливки общества. И Анджела нашла выход. Сбегав в туалет, пожелав доброго утра родным, она возвращалась в свою комнату. Снимала халат, тапочки, шепотом объявляла: «Я проснулась понарошку» – и опять ложилась. Надо было убедить себя в том, что она все еще спит. В будни на это требовалось пять минут. И подъем со второй попытки был нормальным. В выходные она частенько действительно засыпала. Но установку на оптимизм не теряла и просыпалась душевной умницей в мире, где именно сегодня наладится все и у всех. Прием оказался действенным во всякое незадавшееся утро. И скоро у нее получалось вставать начерно в дурной безнадеге, а потом набело, веря в лучшее.

«Второй дубль, – подумала Литиванова. – Я не видела, как собирался и уходил Мишенька. Проспала. Бывает. У меня есть дела, мне нужно полноценно отдохнуть, чтобы их сделать. Все, сплю, сплю, сплю». Через час солнце опять ее разбудило. Анджела улыбнулась, покаталась с боку на бок по кровати и сказала ему:

– Привет! Наконец-то я тебя дождалась. Мне зима надоела так, как еще никогда не надоедала.

Глава 4

1

Струйки горячей воды дробились о темя, а потом капли вновь находили друг друга и ручейками текли по ландшафту плоти. Анджела смывала шампунь с длинных волос и напевала, не боясь, что пена залезет в рот. Она ощущала каждую водную дорожку на себе и все их сразу. Хотелось поскорее выбраться из душевой кабины, нырнуть в махровую простыню, бежать вниз готовить кофе. И в то же время стоять, где стоит, и кутаться в парную влагу. У нее было все, то есть ничего. Прекрасное состояние равновесия, ожидания вдохновения, чтобы начать изменять старое «все» и в итоге получить новое «ничего». Давненько Анджела не отдыхала от повседневности, купаясь в невыразимых чувствах. Казалось, навсегда отвыкла умничать, пытаясь их все-таки описать, чтобы запомнить и вдруг да суметь вызвать в трудную минуту. Нынешняя попытка в ванной закончилась четкой формулировкой: «У меня сегодня отличное настроение».

Спустившись в кухню, женщина обнаружила не только вчерашние фрукты и сыр, но и холодные тосты – целый и половинку. Литиванов явно завтракал без аппетита. Она же впилась в сухой хлеб зубами, как крупное животное. И остывший кофе был необыкновенно вкусным. И единственный кружок итальянской сырокопченки пришелся кстати. У мужа была странная привычка ничего не доедать до конца. В тарелке неизбежно оставалась ложка вкуснятины, в холодильнике – последний кусок нарезки, а иногда и четверть его. И никакие уговоры – подчисти, жалко выбрасывать, место занимает – не действовали. Хуже всего была отговорка: «Убери, я позже съем». Потому что он никогда не прикасался к отвергнутому. Когда они вставали из-за стола ее родителей, мама насмешливо оглядывала его прибор. А потом секретничала с дочерью:

– У твоего мужа комплекс, связанный с объедками. Он демонстративно превращает в них даже то, что любит, чего ему очень хочется.

– Может быть, особенность воспитания? Или