Ядовитый Обман - Т. Л. Смит

Некоторые считают, что решать, кому жить, а кому умереть, не нам. Что это в руках Бога. Но, по-моему, Бог справляется плохо.

29. Крессида

Когда в твой дом забирается взломщик, ты меньше всего ждешь, что он будет материться, спотыкаясь в темноте.

Я резко вскакиваю в постели от шума, но как только узнаю голос, сразу понимаю, кто это. Мне следовало догадаться, что он придёт, даже после того как я сказала, что между нами всё кончено. Но как он вообще вошёл? Сон слетает мгновенно, и я вспоминаю: этот ублюдок украл ключ от моего дома.

Схватив вазу с прикроватной тумбочки, я тихо вылезаю из кровати и крадусь в коридор. Очевидно, я знаю планировку своего дома лучше него, поэтому темнота мешает мне меньше, чем ему. Когда решаю, что он уже достаточно рядом, швыряю вазу. И довольно улыбаюсь, услышав, как она врезается ему в голову, а потом разлетается по полу.

Черт, я любила эту вазу.

— Господи Иисусе! Какого хрена?! — рявкает он, и я включаю свет. Передо мной стоит Сорен, прижимая руку к окровавленному рту.

Скрестив руки на груди, я сверлю его взглядом.

— А на что ты рассчитывал, когда вломился ко мне среди ночи? — фыркаю, вскидывая руки и поднимая брови. На нём та же одежда, что и раньше, только без куртки.

Он вытирает губу тыльной стороной ладони, затем проводит по ней языком. Его глаза, сейчас цвета грозового серого, сужаются. И тут я вспоминаю, что легла спать в одной растянутой футболке, без белья. Я не ждала гостей, а так как дома никого нет, хотела выспаться с максимальным комфортом. Кто же знал, что я окажусь в такой ситуации. Впрочем, должна была знать — этот гад ведь забрал мой ключ.

— Вообще-то я надеялся разбудить тебя своим ртом между ног. — Снова облизывает губы. — Должен сказать, твой вкус мне нравится куда больше вкуса собственной крови. — Он ухмыляется.

Со стоном я смотрю на осколки на полу, которые мне теперь придётся убирать.

— Это была моя любимая ваза, — ворчу. — Ты хоть представляешь, сколько она стоила?

— Ты про ту вазу, которую запустила мне в голову?

— Да, про неё. Я её обожала.

— Ну, меня она точно не обожала.

— Нет. И за это я люблю её ещё сильнее, — говорю с ухмылкой.

Он делает шаг ко мне, но я выставляю руку.

— Эм, нет. Ты что творишь? Мне вызвать полицию?

— Я лично знаком с полицией.

— Не сомневаюсь. — Закатываю глаза. — А теперь уходи, если не хочешь, чтобы следующий предмет, который прилетит тебе в голову, был острее.

— Я же сказал, наш разговор не окончен, — рычит он.

Прохожу мимо него на кухню, и он следует за мной по пятам.

— Я не согласен с тем, что ты решила прекратить то, что между нами.

Сорен тянется ко мне, и в тот же миг я хватаю со стола вилку. Он секунду смотрит на нее, затем переводит взгляд на меня.

— Собираешься меня этим пырнуть?

— Именно. Если ты не уйдешь. — Я ослепительно улыбаюсь ему.

Он медлит, скептически выгнув бровь, а затем всё равно делает шаг ко мне. Ладонь скользит по столешнице, пока он приближается. Как только оказывается на расстоянии вытянутой руки, я не раздумываю ни секунды и резко бью вниз, вгоняя вилку ему в кисть. У Сорена отличные рефлексы, но, думаю, проблема в том, что он не верил, что я на самом деле это сделаю.

Он решил, что я блефую.

Я не блефовала.

Он разбудил меня среди ночи.

Вломился в мой дом.

Из-за него разбилась моя прекрасная ваза.

И не ушёл, когда я сказала.

Так что, честно говоря, он сам напросился.

Когда вилка входит в кожу, звук выходит странно неприятный. У меня с губ срывается короткое:

— Блядь.

Мы оба несколько секунд тупо смотрим на вилку, торчащую из его руки. Потом я резко отпускаю её, оставляя там.

— Ты сейчас?.. — Сорен выдёргивает вилку из ладони так, будто это пустяк, и поднимает между нами. — Кажется, ты кое-что потеряла. — Он протягивает её мне, и я забираю. Мой взгляд падает на четыре маленькие ранки, из которых сочится кровь.

Сорен опускает взгляд на следы от вилки, резко выделяющиеся на коже. Потом снова смотрит на меня. Серебристые глаза темнеют, становятся непроницаемыми.

— Ты правда не хочешь, чтобы я остался? — Его голос низкий, внешне спокойный, но под этим спокойствием чувствуется что-то опасное, едва сдерживаемое.

— Нет, — отвечаю без тени сомнения.

Он медленно наклоняется чуть ближе.

— Почему?

В этом единственном слове больше, чем просто любопытство; оно звучит искренне, хрупко — как первая трещина в его броне. Я вижу это — уязвимость под маской жесткости. Но опасность никуда не делась, она все еще там, холодная и готовая взорваться, если надавить слишком сильно.

— Потому что в моей жизни сейчас нет места для безумия. Я воспитываю сына, или ты забыл?

— Он у отца, — говорит мне, будто я сама не в курсе.

— Да. И я устала. Ты меня разбудил, — напоминаю я. — Когда Оливера нет дома, я стараюсь выспаться.

— Можно мне поспать с тобой?

— Нет. — Я опускаю взгляд на его руку, потом снова смотрю ему в глаза. — Тебе пора идти.

— Почему?

— Я уже сказала.

— Нет. Почему мне нельзя остаться?

— Ты умный мужчина, Сорен. — Все знают, насколько он умен. Он не был бы так успешен, будь это иначе. — Но у тебя есть проблемы, с которыми я не хочу разбираться. В первую очередь — твоя сестра.

Он проводит ладонью по лицу, затем слизывает кровь с разбитой губы.

— Она — проблема, понимаю. Но она так долго болела, что забота о ней стала для меня естественной. У нас никого больше не было. Я растил её с восемнадцати лет, — говорит Сорен. Я и так знала это из того, что накопала. Но услышать это от него самого — совсем другое дело. Будто между нами что-то едва заметно меняется. — Я понимаю, что сам распустил её. И пытаюсь это исправить.

— Хорошо. Вот и сосредоточься на этом, а меня оставь в покое. Она уверена, что я — причина твоей внезапной перемены отношения к ней.

— Так и есть. — Его голос тверд. Уверен. В нем нет мягкости, просто констатация факта.

Я вскидываю голову от удивления.

— Что?

— Это из-за тебя. Благодаря тебе я всё осознал.

Слова повисают между нами. Я сглатываю и заставляю голос звучать спокойно.

— Ладно... только не