Развод неизбежен - Юлия Юрьевна Бузакина

— Когда ты собирался мне сказать, что у тебя есть женщина и ребёнок? А, Саш? Когда планировал прекратить попрекать за прошлое с Русланом? — цежу с каким-то особым остервенением.

— Причем здесь Ира?! Три года же она тебе не мешала?

— То есть, никогда?

— Марго, к чему глупые вопросы? В любом случае у нас с Ирой все кончено, а Преображенскую убили. Жена у меня одна — и это ты!

— То есть, твои похождения на стороне — это так, мелочи?!

— Да оставь ты в стороне свою глупую бабскую сентиментальность! Меня больше волнует долг, который всплывет, как только Руслан появится на горизонте! А он появится, я уверен! И тогда дом уплывет!

Я сжимаю кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони. Мне хочется размахнуться и врезать Саше по морде. Не отвесить пощечину, а врезать по-настоящему, кулаком промеж глаз. Чтоб искры посыпались.

Но Саша этого не замечает.

— В общем, ты подумай хорошо, ладно? — произносит бодро. Так, будто мы уже обо всем договорились. — Дом нужен детям, Марго. Гордую и обиженную строить нет смысла. И разблокируй меня. Я буду тебе звонить.

Я сверкаю взглядом.

— Останови машину!

— Что?..

— Машину останови! Я с тобой дальше не поеду!

Он опаляет меня быстрым взглядом, губы искривляются в гадкой усмешке.

— Только не надо строить из себя обиженку. Тебе не идет, — подмигивает мне.

Меня охватывает ярость. Она такая сильная, что темнеет в глазах. Я бью мужа по руке с такой силой, что он едва не выпускает руль, и авто заносит на обочину.

Воспользовавшись моментом, я хватаю сумку и почти на ходу выпрыгиваю на мокрую траву.

— Совсем сдурела?! — орет в приоткрытую дверь муж. — У меня в багажнике твои вещи!

— Себе их оставь на память, ублюдок! Встретимся в суде! — кричу в ответ и перебегаю дорогу в неположенном месте под дружный негодующий сигнал несущихся мимо автомобилей.

— Ты дура, Марго! Как была дурой, так ею и останешься! От глупости нет лекарств! — ерзая на сиденье, продолжает орать мне вслед Курбатов.

Но я уже на противоположной стороне улицы. Вижу большой торговый центр и устремляюсь туда. Бегу вперед без разбора. В горле стоит ком. Он ведь никогда ни во что меня не ставил! Не отпустил двадцать лет назад просто потому, что хотел насолить брату. Вот и сейчас — ему плевать на моральную сторону вопроса. Он пытается договориться о том, что выгодно. Ублюдок… Какой же он ублюдок…

Глава 33

Мелькают стеклянные витрины бутиков с одеждой и обувью, и я понимаю, что надо остановиться. Осматриваюсь по сторонам и на втором этаже замечаю кофейню. То, что надо. Я куплю чашку кофе, выдохну. Мне надо все проанализировать и разложить по полочкам.

Я заказываю кофе и маленькое пирожное, и занимаю столик у фонтана. Отсюда хорошо видно первый этаж. Там детская площадка, несколько детских магазинов. Они мне неинтересны, я просто фиксирую то, что попадается на глаза, чтобы отвлечься.

Глоток горячего кофе помогает немного прийти в себя.

Итак, что мы имеем? Если ублюдок не врет, то две любовных интрижки, которые он завел за моей спиной, вообще никак не пересекаются. Глупый ловелас, он думал, что с помощью Преображенской решит материальные проблемы. Я бы решила, что она протащила его по своей привычной схеме в казино, но тот факт, что он помечен в ее книге как самый близкий человек, говорит сам за себя. А ещё, то фото в сети с пометкой: «Только мой». Интересно, Преображенская знала, что уводит мужчину не только у меня, но ещё и у родной дочери? Как же много вопросов…

Я отпиваю глоток кофе, скольжу рассеянным взглядом по торговому центру, и вдруг цепляю в толпе силуэт мамы.

В сердце вспыхивает радость. Так бывает, когда в толпе незнакомцев внезапно встречаешь близкого человека. Я приподнимаюсь со своего места. Свешиваюсь вниз и даже собираюсь махнуть рукой, чтобы привлечь ее внимание, но что-то заставляет меня остановиться.

Она не одна! Мама с ребёнком. Малышу около двух лет. Мама ведет его к детской площадке, которую с моего места видно, как на ладони.

Судя по тому, как мама ему улыбается, как ласково гладит его по головке, она с малышом хорошо знакома. Он тянет ее на горки, и наша вечно брюзжащая мама с готовностью скидывает обувь, чтобы ходить по ковровому покрытию площадки.

И куда делась ее привычная приблажность? Где закатывание глаз, тяжелое дыхание? Радуется, скачет вслед за мальчиком по площадке, весело смеется.

Я нервно сглатываю. Может, я обозналась? Бывают же похожие внешне люди?

Но нет, это мама! Ее вещи, сумка, шейный платок, который я подарила на восьмое марта.

Я пытаюсь вспомнить, когда она в последний раз улыбалась нам с Никой? И не нахожу ответа. «Никогда», — бурчу мысленно.

Что это за ребёнок? Чей он? Я не припомню, чтобы у мамы были подруги, а у тех — внуки. Дочек Ники я где угодно узнаю, а это мальчик!

Я хватаю в руки мобильник, включаю камеру. Пытаюсь максимально приблизить изображение, но выходит плохо. Надо оказаться поближе, но я не знаю, как это сделать — людей в торговом центре не так много, чтобы можно было затеряться.

Позабыв про кофе, я медленно приближаюсь к ограждению, свешиваюсь вниз и с каким-то диким, помешанном на ревности, остервенением, делаю видео и фотосъемку одновременно.

Устав снимать, я просто стою у ограждения и наблюдаю за тем, что происходит внизу. Вот мама кого-то видит в толпе, оживляется. Взмахивает рукой. Я ожидаю увидеть ее подругу, которая, скорее всего, оставила ей внука и отправилась в магазин, но моя теория рушится. Это не подруга. Это Ирина. Та самая Ирина, которой Саша заделал ребёнка.

«Это же Сашин сын!» — осознаю я и судорожно впиваюсь пальцами в мобильник.

Я снимаю на видео, как Ирина подходит к моей матери, и как они тепло обнимаются. Как садятся на лавочку, и пока спиногрыз носится вокруг горки, беседуют так мило, будто они самые близкие люди на Земле.

Горло сжимает спазмом. Моя мама, которая всю жизнь корила меня за то, что я недостаточно хороша для Саши и не удостоила ни единой похвалы, так искренне воркует с дочерью Преображенской?! Почему? Что у них общего?

Поболтав, эти две курицы ловят раздухарившегося мальчишку и чинно идут по холлу первого этажа. Они держат его за руки с обеих сторон, смеются, а мне так горько и обидно, что хочется плакать.