Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Таю я пишу с двенадцати лет. Первое написал через год после того, как меня отучили от имени: наставник сжёг мою лошадку — вторую, запасную, про которую не знал никто, — и сказал, что императору не нужны игрушки. В ту ночь я написал мальчику, которым больше не был: «Держись. Я вырасту и вернусь за тобой».

Не вернулся. Стал тем, кем велели. Письма остались — единственное место, где я не Пятый Этого Имени.

Каждое письмо я сжигаю на рассвете. Двадцать лет подряд. Пепел — единственный архив, который нельзя опечатать.

— Напиши про неё, — сказал дракон.

— Нет.

— Ты уже неделю пишешь про неё. Просто другими словами. «Вода проверена» — это про неё. «Пульс ровнее» — про неё. Вчера ты написал Таю про мерную чашу. Мальчик, которым ты был, не поймёт про чашу. Он поймёт другое: пришла женщина, которая не боится.

— Она боится. Я слышу её сердце через комнату.

— Боится — и остаётся. Это лучше, чем не бояться. Это называется…

— Замолчи.

Дракон замолчал — так, как замолкает зверь, который уже победил и может позволить себе великодушие.

Я обмакнул перо.

«Она взяла твою лошадку левой рукой, потому что правую ей отравили из-за меня. Взяла — как берут живое. Ты помнишь, как берут живое, Тай? Я забыл. Двадцать лет все руки, которые ко мне тянулись, что-то несли: яд, бумагу, присягу, счёт. Её руки не несут ничего. Только считают пульс и командуют дышать.

Я дышу, Тай. Впервые за долгое время — по команде, и впервые за долгое время — с удовольствием».

Я перечитал последнюю строку и понял, что улыбаюсь. Один, ночью, над письмом мёртвому мальчику. Лекари Гильдии нашли бы в этом симптом.

Она нашла бы тоже. Только она назвала бы его честно.

— Скажи ей, — дракон подался ближе, под самую кожу; у запястья проступила чешуя, тёплая, спокойная. — Слова простые. Даже ты справишься.

— Она Свидетель. По закону она умрёт со мной. Каждый, кто стоял ко мне ближе одного шага, платил за этот шаг. Отец. Корвин. Тай.

— Тай — это ты.

— Вот именно.

Дракон помолчал.

— Есть Третий случай, — сказал он наконец, тихо и без насмешки — а без насмешки он говорит только важное. — Освободи её. Публично, перед кровью Дома. И она сможет уйти.

Я долго смотрел на огонь свечи.

— В этом и дело, — сказал я вслух, один, в запертой комнате. — Если я её освобожу, она сможет уйти. А я уже не смогу смотреть, как она уходит.

Дракон не съязвил. Впервые за двадцать лет ему было нечего добавить.

«Заканчиваю, Тай. Кезрана держат за сына. Вирлана держит только жадность — таких не удержишь ничем, таких можно лишь остановить. Скоро он поймёт, что яд до меня больше не доходит, и ударит не по мне.

По ней.

И вот что я хочу, чтобы ты знал, пока это письмо ещё не пепел: если он тронет её — империи понадобится новый император. Потому что я снова стану тем, кем был до короны. Не Таем.

Драконом».

Я присыпал чернила песком и поднёс лист к свече — привычным движением, двадцать лет одним и тем же.

И остановился.

Пламя лизнуло уголок и не взяло. Или это я не дал. Не знаю. Мы с драконом не стали выяснять, кто из нас двоих отвёл руку.

Первый раз за двадцать лет я не сжёг письмо.

Я сложил его вчетверо и убрал туда, где теперь лежала шкатулка, — в место, о котором не знает никто.

— Она бы сказала, — сонно заметил дракон, сворачиваясь под рёбрами, — что это симптом.

— Знаю.

Я задул свечу и в темноте признался себе в том, в чём не признаюсь ей ещё долго: письмо я не сжёг, потому что впервые за двадцать лет мне понадобился свидетель. Не по закону. По сердцу.

ГЛАВА 17. НОЧНАЯ СМЕНА

Меня разбудил не стук. Жар.

Стена между моей новой комнатой и покоями Иртана была тёплой всегда — к этому я привыкла за две ночи, как привыкают к работающей батарее. Но сейчас от камня тянуло как от печи, в которую забыли перестать подбрасывать.

Я села раньше, чем проснулась. Халат, сумка, буж в кармане — руки собрали врача быстрее, чем голова собрала женщину.

В дверь ударили один раз.

— Госпожа! — Гелвин никогда не повышал голос. Сейчас повысил.

Служебная дверь между нашими комнатами открылась с моей стороны — теперь у неё была ручка и с моей стороны тоже. Я отметила это на бегу, машинально: в этом дворце дверные ручки выдавали уровень доверия точнее любых указов.

В покоях Иртана было темно и нечем дышать.

Он стоял на коленях у кровати — не упал, именно стоял, вцепившись обеими руками в столбик балдахина. Дерево под пальцами уже пошло трещинами. По плечам и спине ходили волны: чешуя проступала и втягивалась, проступала и втягивалась, как будто два тела делили одну кожу и ни одно не уступало.

Левый бок он зажимал локтем.

Колика. На фоне срыва Оборота. Прекрасно: два неотложных состояния по цене одного.

— Вон, — прорычал он, не поворачивая головы. Голос был на полпути между человеком и зверем. — Пока я ещё могу это сказать.

Где-то я это уже слышала. В первую ночь. Тогда я закрыла дверь с той стороны.

— В прошлый раз я ушла, — сказала я и поставила сумку на пол. — Больше не сработает.

— Анна…

— Гелвин, воды. Тазик, два полотенца, и никого сюда до утра. Совсем никого.

— Госпожа, он может…

— Он не может, — отрезала я. — Он мне запретил себя бояться, когда вручал перстень. Поздно передумывать.

Дверь за капитаном закрылась. Мы остались вдвоём — я и полтонны боли, которая пыталась решить, в каком теле её удобнее терпеть.

Я опустилась на колени напротив — так, чтобы он видел моё лицо, а не тень.

— Иртан. Смотри на меня.

— Уйди. Я не удержу его.

— Удержишь. Ты держишь его двадцать лет, а меня знаешь три недели. Из нас двоих сегодня новенькая — я, так что слушай инструктаж.

Золотые глаза с вертикальной нитью зрачка поднялись на меня. В них было столько боли, что любой нормальный человек отодвинулся бы.

Я придвинулась.

— Камень пошёл, — сказала я, кладя ладонь ему на левый бок, поверх его локтя. — Это больно, но это хорошо: он выходит. Твоя задача — не мешать. Задача дракона — не ломать мебель. Моя — всё остальное. Вопросы?

— Ты… всегда так… разговариваешь с умирающими?

— Ты не умираешь. Умирающие не язвят.

— Я