Опалённая жизнь - Мари Милас

делаю паузу, удерживая ее усталый взгляд. — Но сейчас ты падаешь с ног.

Губы и подбородок Лолы начинают дрожать еще сильнее, и в конце концов она не

выдерживает и громко всхлипывает, закрывая лицо ладонями. Я никогда бы не подумал, что может

быть так больно наблюдать за тем, как ломается женщина, которая улыбается абсолютно каждый

день и почти что питает своей энергией местную электростанцию.

Недолго думая, одной рукой я обхватываю плечи Лолы и притягиваю ее к себе.

Секунду. Всего секунду она не двигается. А потом настолько крепко обнимает меня, что я

поражаюсь силе, скрытой в этих хрупких руках.

— Я здесь. Иди спать, Ангел, — тихо говорю я ей в волосы.

Она медленно опускает руки и, запрокинув голову, смотрит на меня.

— Ангел? — хрипло и тихо произносит она.

Хм… вот мы и проговорились. Еще ни разу я не называл так Лолу вслух.

Я постукиваю ее по плечам и хмурюсь так, словно она несет полную чушь.

— Ты что, не видела эти крылья? Серьезно?

Она сопливо фыркает, и уголки ее губ слегка приподнимаются. Вот так, уже лучше.

— Ты чудак, Эшфорд.

— Иди спать, Эванс.

Она целует все еще рыдающего Лео в голову и делает шаг назад, потом еще один, но

не может удержаться от совета:

— Он любит, когда его качают.

Я усмехаюсь.

— Я заметил.

— И иногда ему помогает, если…

— Лола, — прерываю ее, потому что если она не остановится, то перескажет мне все

книги об обращении с младенцами.

В целом это не помешало бы, но сегодня можно обойтись и без этого.

Лола замолкает, а я мягко киваю в сторону лестницы и спальни.

— Иди.

Она стоит еще секунду. Потом разворачивается, поднимается по лестнице и исчезает

в комнате. Я остаюсь в полутемной гостиной с ее сыном на руках. Лео тихо всхлипывает,

уткнувшись мне в плечо. Я начинаю медленно ходить по комнате. Точно так же, как делает

всегда его мама.

Вперед.

Назад.

Вперед.

Назад.

— Ну что, чемпион, — тихо говорю я. — Похоже, сегодня дежурю я. И нам с тобой

срочно нужно научиться укачиваться.

Лео плачет и сжимает кожу на моей шее в своей маленькой ладошке. Мне приходится

подавить резкий вздох от неприятного укола боли, когда шрам, уходящий от затылка к

позвоночнику, натягивается.

Я иду в ванную, умываю покрасневшее маленькое личико и вытираю его полотенцем.

Лео слегка успокаивается.

— Зубы — полное дерьмо, да? Знаешь, с ними не становится легче никогда. Сейчас

они не могут вылезти, потом они начнут болеть, а потом и вовсе их придется удалить. Где

логика? А вся эта история с молочными и коренными? — хмурюсь я, возвращаясь в гостиную и

присаживаясь на диван. — Зачем так мучиться, чтобы у тебя выросли зубы, которые потом

выпадут…

Лео всхлипывает так болезненно, словно согласен со мной на все сто.

Я провожу рукой по дивану и натыкаюсь на книгу. На обложке изображено здание в

готическом стиле и какая-то секси-ведьма на метле.

— Что ж, — протягиваю я, открывая книгу где-то на середине. — Посмотрим.

Лео все еще всхлипывает, и я автоматически начинаю похлопывать его по спине, как

это всегда делает Лола. Получается, наверное, довольно жалко, но ребенок вроде не

протестует.

Я прочищаю горло.

— Итак, чемпион. Посмотрим, чем твоя мать развлекает себя по ночам. Не считая

твоих концертов, конечно.

Я читаю вслух первую строчку и сразу понимаю, что совершил ошибку.

— «Лорд Дамиан медленно провел пальцем по внутренней стороне бедра Эларии…»

Я замираю, а Лео прерывисто вздыхает. Взгляд переходит с книги на ребенка,

который навряд ли понимает в чем суть, но это не значит, что ему можно прочитать главу про

соитие ведьмы и лорда.

— Нет, — говорю я серьезно. — Это мы читать не будем.

Я перелистываю страницу, но там лорд Дамиан и вовсе потерял всякий контроль.

— Господи, Лола…

Я закрываю книгу ладонью, будто она может меня укусить. Лео снова начинает

хныкать.

— Ладно, ладно, — вздыхаю я. — Не нам судить твою мать. Хотя должен признаться,

что из-за нее я тоже глубоко увяз в этих историях.

Я снова открываю книгу, но теперь на первой странице и читаю осторожнее,

выискивая что-то… менее развратное.

— Вот. Нашел.

Я откашливаюсь и начинаю читать с таким выражением, с каким не озвучивал даже

Питера Пэна в школьном театре.

— «В академии существовало правило: никогда не доверять ведьме,

которая носит короткую юбку».

Лео всхлипывает еще раз, я слегка покачиваю его и снова показываю на эту ведьму

в чулках на метле.

— Видишь? — бормочу я. — Ей нельзя доверять.

Лео шлепает ладонью по книге, видимо призывая меня продолжить или заткнуться

навечно.

— «Но когда Элария поднялась на крышу башни, ветер растрепал волосы, и

клинок пронзил ее сердце…».

Я останавливаюсь, хотя Лео, похоже, нравится, потому что его завывания сходят на

нет.

— Черт, теперь это слишком жестоко. — Перелистываю страницу, а там кому-то

отрубают руки. — Ладно. Это пропустим.

Лео вдруг издает странный звук. Не плач, а скорее… заинтересованное сопение. Я

смотрю на него, проводя большим пальцем по покрасневшей щечке.

— Тебе нравится, да?

Он моргает своими огромными глазами, потому что это единственный язык общения,

на который он способен. Я пожимаю плечами.

— Ну, хорошо.

Мы читаем дальше, и с каждой страницей прерывистое из-за плача дыхание Лео

выравнивается. Я кладу его на диван ближе к подушке, а сам располагаюсь на боку с краю,

закинув руку ему за голову.

— «Башни академии возвышались над туманной долиной, и каждая из них

хранила свою тайну… Но какие тайны хранил лорд?»

Я сам не замечаю, как начинаю читать медленнее и уже не так выразительно.

Возможно, даже тише, будто рассказываю маленькому человеку секрет. Я делаю паузу и перевожу

взгляд с книги. Глаза Лео медленно закрываются, но он еще пару секунд пытается бороться,

моргает, смотрит на меня и так по кругу, пока окончательно не сдается.

Его дыхание становится ровным, а длинные ресницы слегка подрагивают на щеках.

— Если твоя мать узнает, что мы читали о том, как кому-то отрубают руки, чтобы

успокоиться и уснуть, — тихо говорю я, аккуратно закрывая книгу, — она, наверное, убьет

меня.

Я осторожно опускаюсь глубже на диван, поглаживая Лео по животу. И в этот момент

понимаю, что в доме впервые за несколько часов… тишина. Я смотрю на

лестницу, ведущую в спальню, надеясь, что наверху одна упрямая женщина тоже наконец-то спит.

Неожиданно одна простая вещь становится ясной как день. Я готов провести в этой

гостиной, на этом диване, где совсем не помещаюсь, всю ночь. Лишь быона наконец

выспалась.