Опалённая жизнь - Мари Милас

— Мы оба знаем, что что-то происходит, Лола. Мы оба видим, что динамика

меняется, — шепчет он, сжимая мою талию и бедро так крепко, словно держится за последние

крупицы терпения. — Но как бы я ни хотел раздвинуть твои ноги на этой кухне и проверить,

действительно ли возбуждение пропитало твои трусики так же сильно, как аромат похоти витает

прямо сейчас, я должен сказать что-то важное.

Я трусь, как кошка, о его щетину и скольжу руками от широкой груди к шее,

переплетая за ней пальцы, чтобы сблизить нас еще больше. Кончики пальцев нащупывают большой

шрам на затылке Гарри. Я решаю не задерживаться на нем слишком долго, потому что даже от

малейшего прикосновения он пытается отстраниться.

— И что же ты должен сказать? — хрипло говорю я, слегка поворачивая голову,

чтобы провести губами по линии его челюсти.

Я обезумела? Наверное. Но простите женщину, которая не возбуждалась уже

вечность. Так же, как и целую вечность на нее никто не смотрел таким голодным взглядом.

Грубый и почти животный стон вибрирует в груди Гарри, но он берет себя в руки и

не дает ему сорваться с губ. Такой выдержке позавидовали бы даже монахи.

Гарри запускает пальцы в мои волосы и, нависая сверху, мягко запрокидывает

голову. Его губы медленно и мучительно скользят по шее, а затем замирают у щеки, оставляя

поцелуй, от которого внутри все обращается в пепел.

— Поздравляю с первым днем рождения твоего сына.

Кто бы знал, что это поздравление возбудит меня еще сильнее, потому что я

прекрасно помню, как уверенно и бесстрашно этот мужчина пришел ко мне на помощь. Как каждый

день на протяжении этого тяжелого года он был рядом.

— Ты помнишь, — шепчу я, смотря на него.

— Я бы никогда не забыл, — отвечает он с такой искренностью, что ему не

приходится добавлять никаких «потому что…».

Мы соприкасаемся лбами и глубоко дышим, пытаясь замедлиться, но я все еще

чувствую тепло губ на своей щеке, ладонь в волосах, тяжесть горячего тела рядом. Внутри все

горит и дрожит одновременно — от желания, от близости, от того, как сильно этот мужчина

умеет выбивать почву из-под ног одним только дыханием у моей шеи.

Не забраться на него, как на дерево, мне помогает только мысль о дне рождения

моего ребенка.

— Знаешь, я хотела испечь торт, украсить дом и распечатать все фотографии его

первого года, но последние дни были просто отвратительными. Я даже никого не пригласила на

его праздник, это…

— Тише, — Гарри сжимает мой затылок в своей теплой руке, и это похоже на

какой-то антистрессовый массаж. — Я думаю, что Лео будет абсолютно плевать на торт. Как и на

украшения. Как и на фотографии. Но ему не плевать на свою маму. Мне кажется, то, что ты

сегодня спала и будешь весь день ему улыбаться, станет отличным подарком.

— Думаешь?

— Уверен. Ведь первый день рождения — это не праздник ребенка.

— Почему?

— Потому что, насколько я могу судить, ребенок не добрался бы до этой даты без

родителя.

— Когда ты успел стать таким мудрым?

— О, я стал много читать. Кстати, книга про ведьму — полная чушь, но Лео

понравилось.

— Согласна, — смеюсь я.

Как бы сильно я ни старалась смотреть в глаза Гарри, его губы перетягивают на

себя все внимание. Я хочу провести по ним языком. Хочу узнать, такие ли они мягкие, какими

выглядят. Хочу целовать их, пока у меня не закончится воздух в легких.

— Ты пялишься на мой рот.

— Ты трогаешь мою задницу.

— Квиты.

Гарри смотрит на меня так, будто собирается наклониться и проглотить мой

следующий вздох, но именно в этот момент из дверного проема кухни раздается потрясенный

шепот:

— О. Мой. Бог.

Мы отскакиваем друг от друга, как дети, застуканные за первым поцелуем. На

мгновение я думаю, что это Лео резко научился говорить и решил привести свою мать в чувства.

Но нет.

Этомоя мать решила заявить о своем прибытии.

Она и папа стоят в дверном проеме кухни с ошеломленным выражением лица. Мама

держит огромную связку шаров, а папа стоит с поднятым плакатом «С днем рождения, Лео» и,

видимо, не собирается его опускать.

— Я же говорила, что между ними что-то есть, — совсем не тихо и не по секрету

шепчет мама папе.

— Милая, — сквозь зубы говорит папа. — Они тебя слышат.

Я закрываю лицо ладонями, ощущая жар на щеках, а Гарри с полной серьезностью

говорит:

— Мистер и миссис Эванс, ну не прекрасно ли утро?

— Просто замечательное, — щебечет мама высоким голосом, в то время как папа

бормочет:

— Бывало и лучше.

Расправив плечи и глубоко вдохнув, мне приходится вспомнить о том, что, даже

несмотря на то, что это мои родители, это все ещемой дом.

— Вы не думали стучать?

— Мы стучали, — самодовольно ухмыляется мама. — Но, видимо, вы были так… заняты, что совсем ничего не слышали.

— Хорошо, — я складываю руки на груди, изображая из себя уверенную женщину,

которую не застукали ее же родители в момент почти поцелуя. — Но все не так, как выглядит.

Гарри бросает на меня взгляд с высоты своего роста, как бы говоря: «Все

именно так, как выглядит».

— Дорогая, — мама слегка поднимает шары повыше и говорит самым невинным голосом,

— ты стоишь в тридцати сантиметрах от очень привлекательного пожарного на своей кухне в

восемь утра. Правильно ли все выглядит?

Папа хмурится и поворачивается к своей жене:

— Что значит «очень привлекательногопожарного»?

— То и значит, — она отмахивается от него, как от мошки.

В этот момент в кухню заползает полусонный Лео. Он хватается за мою ногу и

поднимается, смотря на всех присутствующих ленивым взглядом.

Мама начинает махать шарами, чтобы привлечь его внимание, и тут он улыбается так

широко, что видно…

— Зуб! — ахаю я. — У него вылез зуб!

Уверена, любой, кто увидел бы сейчас меня со стороны, посчитал бы, что я сошла с

ума. Но мы ждали этот зуб множество бессонных ночей, поэтому я имею полное право на чертов

фейерверк, если захочу.

Я хватаю Лео и целую его в бархатные щечки до тех пор, пока он не начинает

заливисто смеяться.

— Спасибо за чудесное утро, — Гарри кивает маме и пожимает руку папе, который

слегка оттаял и уже не считает это утро таким уж плохим. — Но мне пора.

Я не знаю, почему чувствую укол разочарования. Это нелогично и даже немного

глупо. Гарри даже не должен был оставаться на завтрак, не говоря уже о большем. Но