Гринвуд: танцуй со мной или запрещённый прием - Ана Тихая

в тисках последние дни, начало медленно отпускать. Я подошла к зеркалу и начала расстегивать ворот своего винного костюма. Ткань, в которой я чувствовала себя такой сильной на льду, теперь казалась просто одеждой.

В дверь тихо постучали. Я знала этот ритм.

— Райан, уже поздно. Нас могут поймать, — прошептала я, открывая дверь.

Он стоял на пороге, всё еще в своей командной куртке, взъерошенный и чертовски уверенный. Без слов он шагнул внутрь и притянул меня к себе.

— Я не мог оставить тебя одну после всего этого. Тем более, когда ты такая... — он запнулся, глядя на меня.

— Какая? — я подняла на него глаза.

— Настоящая. Без этой твоей ледяной брони.

Я прижалась к нему, слушая мерный стук его сердца. Впервые за долгое время хаос, о котором он постоянно говорил, не пугал меня. Напротив, в этом хаосе я наконец-то нашла свой дом. Завтра будут новые статьи, новые проблемы с деканом и, возможно, новые интриги от Бритни, но сейчас, в тишине этой комнаты, был только он. И этого было достаточно.

28

Райан

Дверь в её комнату закрылась с глухим щелчком, отсекая нас от реальности. Ночник бросал на стены неровные, дрожащие тени. В воздухе всё ещё висело эхо арены, но здесь, в этом крошечном пространстве, оно сменилось другим гулом — шумом крови в ушах. Я сделал шаг к Еве, и она не отступила. В её глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас плескался тот самый хаос, который она так отчаянно пыталась скрыть.

Я медленно начал теснить её к постели. Каждый мой шаг был намеренным, тяжелым. Ева отходила назад, пока её колени не коснулись края матраса, и она мягко опустилась на него, не разрывая нашего взгляда. Я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от её бедер, и почувствовал, как от неё исходит жар.

— Райан… — выдохнула она, и в этом звуке было больше мольбы, чем запрета.

Я прижался своими губами к её шее, вдыхая аромат её кожи — смесь духов и ледяной прохлады. Мои руки скользнули к её талии, нетерпеливо избавляя нас от лишней одежды, мешавшей чувствовать кожу к коже. Когда мои пальцы коснулись её бедер, а ладонь накрыла влажное, пульсирующее лоно, Ева издала тихий, надрывный стон. В ту же секунду её рука скользнула вниз, уверенно и крепко сжимая мой напряженный член.

Мы двигались в унисон, охваченные сумасшедшим, первобытным ритмом. Это было неистово и пугающе реалистично. Мои пальцы ласкали её, находя самый чувствительный центр, ускоряя темп в такт её рваному дыханию, в то время как её горячая ладонь двигалась по всей моей длине, заставляя мир вокруг рассыпаться на искры. Я чувствовал, как её тело выгибается навстречу моим пальцам, как она судорожно сжимает ноги и цепляется ногтями в мои плечи. Напряжение росло с каждым толчком, с каждым скольжением рук. Каждое движение было пропитано тем самым джаз-фанком — тягучим, глубоким и невероятно горячим.

Кульминация накрыла нас одновременно. Ева резко всхлипнула, её тело содрогнулось в мощной волне оргазма, а внутренние мышцы судорожно запульсировали вокруг моих пальцев. В этот же миг от её откровенных, быстрых движений меня самого прошибло острой вспышкой — я кончил, сдерживая стон в её губы, чувствуя, как горячая волна выплескивается на её пальцы и живот. Мы тяжело дышали, содрогаясь от остаточных спазмов, полностью растворившись в этом стихийном порыве.

Но едва сознание начало возвращаться, Ева вдруг резко перехватила мои запястья. Её глаза были затуманены, на щеках горел лихорадочный румянец, но в голосе прорезалась та самая сталь, которую я знал слишком хорошо.

— Стой… — она тяжело сглотнула, пытаясь выровнять дыхание.

Я замер, нависая над ней и чувствуя, как сердце колотится о ребра. Мой взгляд был вопросом, на который она ответила не сразу.

— Мне… мне очень хочется в ванную, — выдохнула она, отстраняясь.

Она села на кровати, поправляя растрепанные волосы и пыталась вернуть себе маску безразличия, хотя её губы всё еще припухли от поцелуев.

— И вообще, Гринвуд… — она посмотрела на меня с легким вызовом. — Тебе не кажется, что ты пропустил пару этапов? Ты за мной даже не ухаживал. У нас не было ни одного нормального свидания. Ни цветов, ни ужинов, ни разговоров не о хоккее. А ты ведешь себя так, будто этот лед уже полностью твой.

Я смотрел на неё — взлохмаченную, полураздетую, но такую чертовски гордую — и не знал, чего мне хочется больше: рассмеяться или снова повалить её на подушки. Эта девушка была невозможной.

— Свидание, значит? — я усмехнулся, вытирая пот со лба. — Хорошо, Ева. Ты его получишь. Но не думай, что это спасет тебя от того, что между нами происходит.

Она ушла в ванную, а я остался сидеть на её кровати, глядя в потолок. Тело обмякло после разрядки, а в комнате пахло сексом и чем-то неуловимо «её». Я понимал, что она права — я привык брать то, что хочу, силой и напором, как на льду. Но Ева… она была другой игрой. Ей нужно было подтверждение, что она для меня не просто «хореограф с хорошей растяжкой» или способ досадить миссис Харрис.

Я слышал шум воды за дверью и представлял, как она сейчас смывает с себя остатки нашей близости, пытаясь снова выстроить свои стены. Но я уже знал все трещины в этой броне.

Сплетни про Майю, интриги Бритни — всё это казалось таким мелким по сравнению с той искренностью, которая случилась между нами минуту назад. Если ей нужно свидание, она его получит. Такое, после которого у неё не останется аргументов.

Когда она вышла из ванной, завернутая в халат, я уже стоял у окна, застегивая куртку. Вечерний холод пробирался сквозь стекло, напоминая о том, что завтра начнется новый день, полный косых взглядов и шепотков в корирорах академии.

— Уходишь? — спросила она, и в её голосе мелькнула тень разочарования, которую она тут же скрыла.

— Ухожу, — я подошел к ней и коротко, почти по-деловому поцеловал в лоб. — Завтра в семь. Будь готова. И надень что-нибудь, что не напоминает о льде или тренировках.

Она удивленно приподняла бровь.

— Это приказ, капитан?

— Это начало твоих «ухаживаний», Ева. Посмотрим, выдержишь ли ты мой темп вне хоккейной площадки.

Я вышел в коридор, чувствуя, как на губах играет предвкушающая улыбка. Свидание. Ну что ж, Гринвуд, пора показать ей, что хаос умеет быть галантным.

Спускаясь по лестнице мужского крыла,