Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

И внутри меня что-то дрогнуло. Та самая стена, которую я строила годами, дала трещину. Тонкую, едва заметную. Но она была.

— Мне пора, — сказала я одними губами. Потому что если бы я сказала это громче, мой голос бы сорвался.

Он кивнул.

— Я вызову тебе такси.

— Не надо. Я сама.

— Тогда… — он помолчал. — Спасибо, что пришла.

Я развернулась и пошла прочь. Каблуки стучали по мокрому граниту, снег залеплял лицо, и я не оборачивалась. Но спиной я чувствовала его взгляд. Он смотрел мне вслед. Я знала это. Я всегда знала, когда он смотрит.

Снег таял на лице, смешиваясь с тем, что я отказывалась называть слезами.

В квартире Арсения пахло уютом. Он зажёг камин — настоящий, дровяной, — и сидел в кресле с книгой, когда я вошла. Глаза у меня были красные, нос распух, но я уже не пыталась это скрыть. Внутри была пустота. Такая звонкая, что я боялась пошевелиться, чтобы не разбить её вдребезги.

— Как прошло? — спросил он, откладывая книгу. В его голосе не было ревности. Только ровное, почти профессиональное любопытство. Словно он спрашивал, как прошла встреча с клиентом.

— Он достал кольцо.

Арсений поднял брови. Ни гнева, ни удивления. Просто вежливый интерес.

— И что ты сказала?

— Что замужем. Что он опоздал.

— А он?

— Сказал, что подождёт. Каждый вторник. На набережной. В шесть вечера.

Арсений помолчал. Взял книгу, но не открыл — просто вертел её в руках, глядя в камин. Я ждала, что он скажет что-то резкое. Что напомнит о нашем контракте, о выгоде. Но он молчал.

Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Оставшись одна, я села на кровать. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене длинную полосу. Внутри бурлило, кипело, разрывалось на части. Я не могла выкинуть из головы его лицо. Не когда он стоял у парапета, — это я уже прокрутила в памяти раз сто. А когда он доставал кольцо. И ещё раньше — когда стоял передо мной на колене в луже.

Я открыла телефон. Галерея. Фотографии. Я знала, что их почти не осталось. Я удалила большую часть в ту ночь, когда ушла, стирая его из жизни вместе с контактами и файлами. Но что-то уцелело. Нет, не уцелело — я спрятала. В самой дальней папке, под грудой рабочих скриншотов. Знала, что они там. И боялась открыть.

Палец замер над экраном. Надо ли? Зачем я это делаю? Чтобы сделать себе ещё больнее?

Я всё равно открыла.

Вот мы на корпоративе — он стоит у сцены с бокалом, я рядом, на полшага позади, как всегда. Но его голова чуть повёрнута ко мне, и в кадре застыло то самое движение губ: он что-то говорит мне. И не про бизнес, потому что лицо у него другое. Мягче. Я помню этот вечер. Я тогда подумала: «Сейчас скажет». Но он не сказал.

Вот наша поездка в Хельсинки — единственная, куда он взял меня не как ассистента. Я стою на набережной в синем шарфе, он смотрит на меня, а не в объектив. В тот день шёл снег. Он снял варежки и отдал мне. И сказал: «У тебя руки нежные. Замёрзнешь». Я помню тепло его ладоней, когда он надевал их на меня. Помню, как хотела взять его за руку. И не взяла.

Вот его кабинет — я сижу за столом в приёмной, а он выглядывает из-за двери и корчит рожицу. Это единственный снимок, где он смеётся. Лена засняла, пока он не видел. Он потом велел удалить. Я соврала, что удалила.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их — просто давала им течь. Каждый снимок был как удар. Но не злой — тёплый. Он не был чудовищем. Я хотела его ненавидеть — и не могла. Он был сложным. Колючим. Временами жестоким. Но он не был чудовищем. Он был человеком, который просто не умел любить. Или боялся. Или делал вид, что не умеет.

А я? Чему я научилась за эти годы? Ждать. Ждать и молчать.

Я отложила телефон, но в голове продолжали всплывать картинки. Как я ждала его звонка после командировок. Как придумывала поводы задержаться в офисе, чтобы увидеть его ещё хоть на минуту. Как замирала, когда он говорил «мы» — не в деловом, а в личном смысле. Как считала каждое его «спасибо», каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Как собирала их в дрожащие ладони, как драгоценности. Как верила.

Первый год — я думала: «Ещё рано. Он привыкает». Второй — я ждала, что он скажет что-то важное в мой день рождения, а он подарил дорогие часы и не пришёл на ужин. Третий — я ловила каждое «после этой сделки» и загоняла надежду глубже, чтобы не было так больно. Четвёртый — я начала бояться, что этого не случится никогда. Пятый — я плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Шестой — я перестала верить. Седьмой — я ушла.

А теперь он стоит на колене в луже. Достаёт кольцо с сапфиром. Говорит: «Я подожду».

И всё, что я строила — этот брак, эту защиту, этот покой, — вдруг стало зыбким, непрочным, как карточный домик на сквозняке.

Я люблю его. Всё ещё люблю. Не босса. Не Корсакова. А того, кто отдал мне свои варежки в Хельсинки. Кто купил кольцо и спрятал в сейф, потому что боялся отказа. Кто пришёл на набережную и сказал правду. Того, чьи руки дрожали, когда он доставал коробочку.

Шаги за дверью заставили меня вздрогнуть. Арсений постучал.

— Эмма? Можно?

Я быстро вытерла лицо рукавом. Бесполезно. Глаза опухли, нос красный, на экране телефона всё ещё светилась наша фотография из Хельсинки. Он вошёл, не дожидаясь ответа. Увидел меня, экран, моё лицо — и остановился.

— Извини, — сказал он тихо. — Я просто хотел спросить, будешь ли ужинать.

Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях — высокий, спокойный, надёжный. Воронов. Моя защита. Мой фиктивный муж. Мой спаситель от самой себя. Но в его взгляде я увидела то, чего не замечала раньше. Не просто вежливый интерес. Не просто соседство по контракту. Что-то другое. Что-то, что я не была готова разглядывать.

— Буду, — прошептала я. — Через десять минут.

Он кивнул и вышел — аккуратно прикрыв за собой дверь. И в этом его жесте,