Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

Он помолчал. В комнате было слышно, как гудит вентиляция.

— Ты — единственное, что в моей жизни было настоящим, — голос его сел, почти сломался. — И я чуть это не потерял. Я не потеряю снова. Чего бы это ни стоило.

Я взяла ручку.

Подписала договор.

Пододвинула ему через стол.

— Испытательный срок начинается сегодня.

Глеб взял папку. Но даже не взглянул на подпись. Он смотрел на меня — и в его глазах стояло что-то, чему я пока боялась дать имя.

Глава 15

Эмма

Первая неделя прошла как во сне.

Мне выделили кабинет двумя этажами выше — светлый, с панорамными окнами на Неву, с моим именем на табличке: «Эмма Ветрова, вице-президент по стратегическому развитию». Не Ветрова-Воронова — я попросила оставить девичью фамилию. Воронова осталась в контракте, и Арсений уже запустил процедуру расторжения. Брачного контракта. Фиктивного брака. Убежища, которое больше не было нужно.

Первое утро я провела, просто сидя в кресле и глядя в окно. Нева текла серо-свинцовая, тяжёлая, с льдинами у набережной. Вдалеке купол Исаакия горел на морозном солнце. Я сидела и не могла поверить, что это моё. Не кабинет — жизнь. Что я больше не та, кто подбирает скомканные бумажки с пола. Что я сама решаю, какой будет моя работа.

Каждое утро, приходя в офис, я находила на столе стаканчик кофе. Именно такого, какой я люблю: двойной эспрессо, чуть корицы, молочная пенка сверху. Не из офисной кофемашины — из той самой кофейни за три квартала, куда я бегала когда-то для него.

Теперь он бегал для меня.

На третий день вместе с кофе появился цветок. Один стебель лаванды — перевязанный бечёвкой, скромный, почти незаметный. Я замерла, глядя на него.

Шесть лет назад, в какой-то случайный разговор, я обмолвилась, что люблю лаванду. «Она пахнет покоем», — сказала я тогда. Он хмыкнул: «Покой — это не ко мне». Я не придала значения. Мало ли что говорят ассистентки.

Но он запомнил. Запомнил на шесть лет.

На пятый день он зашёл в мой кабинет без предупреждения. Дверь открылась — и он замер на пороге, заметив мой взгляд. Я подняла голову от бумаг.

— Прости, — он отступил на шаг. — Можно?

Я смотрела на него. Он стоял в дверях, придерживая ручку, и ждал. Не входил без спроса. Не требовал внимания. Просто ждал.

— Заходи, — кивнула я. — Но ты нарушил границу.

— Исправлюсь, — он шагнул внутрь и протянул мне папку. — Отчёт по логистике. Я хочу услышать твоё мнение до совета.

Я взяла папку, пробежала глазами. Цифры, графики, сводки. И остановилась на седьмом пункте.

— Здесь ошибка, — сказала я, не поднимая глаз, — они забыли включить налоговую нагрузку за прошлый квартал. Без неё отчёт выглядит на два процента привлекательнее, чем есть на самом деле.

Я подняла взгляд.

Глеб прищурился. И медленно, очень медленно, на его губах появилась улыбка.

— Я знал.

— Что?

— Я знал, что там ошибка, — он скрестил руки на груди, но в его позе не было защиты — только удовлетворение. — Я просто хотел убедиться, что ты заметишь.

— Ты проверял меня?

— Нет, — он покачал головой. — Я проверял себя. Хотел убедиться, что я правильно сделал, что отдал тебе эту должность. И ты только что подтвердила.

Он вышел, прикрыв дверь без щелчка.

А я осталась сидеть с дурацкой улыбкой, которую не могла стереть с лица ещё полчаса.

Корпоратив назначили на вторую неделю — предновогодний приём для партнёров.

Тот самый, которого я боялась больше всего. Потому что именно такие вечера напоминали мне о том, кем я была: тенью в углу, девочкой на подхвате, человеком, которого замечали, только когда нужно было подать пальто.

Но теперь всё было иначе.

Я вошла в зал одна. В зелёном платье — том самом, в котором когда-то ждала его предложения. Шёлк, тонкий, как вторая кожа, глубокий вырез, открытая спина. Я купила его три года назад, в Париже, в командировке. Купила и повесила в шкаф — ждать дня, который, я думала, никогда не наступит.

Сегодня я надела его не для него.

Для себя.

Коллеги оборачивались. Те самые люди, что шесть лет смотрели сквозь меня, теперь подходили, улыбались, пожимали руку. Слухи разлетелись быстро: бывшая ассистентка Корсакова — новый вице-президент, вошла в совет, подписывает контракты, её голос теперь весит столько же, сколько голос генерального.

— Эмма Александровна, — дородный финансист, тот самый, что когда-то предлагал нанять мне замену, склонился в полупоклоне. — Рад видеть вас в новом качестве. Позвольте поздравить.

— Спасибо, — сказала я сухо, но вежливо.

— Эмма.

Голос Глеба прозвучал за спиной — тихий, но я услышала его сквозь гул зала.

Я обернулась.

Он подошёл — без свиты, без охраны, без той свирепой ауры, которой он окружал себя годами. Просто он и я посреди шумного зала, под люстрами, под взглядами сотен людей. Он остановился в двух шагах. И посмотрел на меня так, что все вокруг перестали существовать.

— Ты пришла.

— Я здесь работаю, — я улыбнулась. — Если ты забыл.

— Я не забыл, — он протянул мне бокал шампанского — янтарный, с тонкими пузырьками. — Я просто не верю, что ты здесь. Что ты согласилась. Что ты даёшь мне этот шанс.

Краем глаза я заметила, как Наталья, та самая коллега, которая когда-то выскочила из кабинета Глеба с мятой блузкой и ликующим лицом, смотрит на нас из-за колонны. Но сейчас в её взгляде не было прежнего триумфа. Было удивление. И — что-то похожее на уважение.

Глеб наклонился и сказал — не в ухо, не тайком, а вслух, так, что могли услышать ближайшие гости:

— Ты сегодня самая красивая женщина в этом зале. И я хочу, чтобы все это знали.

Я покраснела. Не от смущения — от неожиданности. Корсаков, который стеснялся называть меня по имени, говорил это громко, при всех, не заботясь о том, кто услышит.

— Ты перебарщиваешь, — прошептала я.

— Я навёрстываю, — он чуть улыбнулся. — Семь лет — большой срок.

Вечером он вызвался отвезти меня домой. Я согласилась — но только до подъезда. Мы ехали по заснеженному городу, в салоне пахло его сандалом и кожей, и молчание между нами было не напряжённым, а тёплым. Как старый свитер.

У подъезда он заглушил мотор, вышел, открыл мне дверь. Протянул руку. Я взяла. И в его прикосновении не было властности — была осторожность, как будто он касался