Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

в этой его безупречной чуткости, я вдруг почувствовала то, чего не замечала раньше. Ему неловко. Не потому, что он ревнует, — он оговорил это с самого начала. А потому, что он видит, как я мучаюсь, и не знает, как помочь. Потому что он, в отличие от Глеба, уважает мои границы. Потому что он хороший человек, который ввязался в эту историю, чтобы помочь мне, и теперь смотрит, как я разрываюсь на части между ним и моим прошлым.

А я осталась сидеть в темноте, с телефоном в руках и с кольцом, которое стояло перед глазами. Синее, как ночное небо. То самое, которое я ждала семь лет.

И которое — я чувствовала это кожей — теперь будет сниться мне каждую ночь.

Я сжала телефон в руке. Экран погас. Но картинка — мы вдвоём на хельсинкской набережной — стояла перед глазами, даже когда я закрывала их.

И впервые за долгое время я поняла: я хочу не просто поговорить с ним. Я хочу вернуться. Не в офис, не в кабинет, не в роль ассистентки. Вернуться к тому моменту, где он не сказал мне самого главного. И прожить его заново.

Глава 14

Эмма

Разговор с Арсением случился воскресным утром, когда за окнами Репино падал тихий, мягкий снег и сосны стояли белые, как в рождественской открытке. Он сам начал — я не успела собраться с мыслями, не успела придумать, как сказать то, что жгло горло все три бессонные ночи.

— Ты не спишь третью ночь, — сказал он, ставя передо мной чашку с чаем. Не спрашивал — констатировал. — Я слышу, как ты ходишь по комнате. И я знаю, о чём ты думаешь.

Я сидела на кухне, обхватив ладонями горячий фаянс, и смотрела в окно. Сосны, снег, тишина — идеальный покой, о котором я мечтала, когда бежала от Глеба. И который больше не приносил облегчения. Внутри меня засела заноза — острая, тёплая, живая. И чем больше я пыталась её игнорировать, тем глубже она входила под кожу.

— Арсений…

— Не надо, — он сел напротив, взял мои руки в свои и заглянул в глаза — мягко, без тени обиды. В его взгляде не было ни упрёка, ни ревности. Только спокойная, взрослая ясность. — Ты имеешь право. Я с самого начала сказал: наш контракт — не тюрьма. И я не возьму свои слова назад.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается ком. Ком благодарности, смешанной с виной. Он был слишком хорош для этой игры. Слишком настоящий. И я, используя его как щит от собственной боли, причиняла ему боль — пусть он и не показывал этого.

— Ты… ты не злишься?

Он улыбнулся — чуть грустно, но светло. Так улыбаются люди, которые давно всё решили и приняли.

— На что? На то, что ты любишь другого? Это не преступление, Эмма. Это просто жизнь. Я знал, на что шёл. И если честно… — он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название, — я рад, что ты наконец перестала прятаться. Даже от себя самой.

Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу — горячие, солёные, невыносимые. Я сдерживала их три дня. С того самого вторника, когда Глеб опустился на колено в мокрый снег и достал коробочку с сапфиром. С того момента, как стена, которую я строила, дала трещину. И теперь эта трещина росла, не оставляя мне выбора.

— Ты самый лучший фиктивный муж, какого можно пожелать.

— Это комплимент? — он рассмеялся — легко, искренне, и в этом смехе не было горечи. — Я запомню. И, Эмма… — он посерьёзнел, сжал мои пальцы чуть крепче. — Если что — я всё ещё твой свидетель. По брачному договору, пункт четырнадцать дробь два: свидетель на случай расторжения. Я подпишу любые бумаги. И если тебе понадобится второй свидетель на свадьбу… — он улыбнулся уголками губ, — я тоже приду. Если ты захочешь.

Я встала. Обогнула стол. Обняла его — крепко, как обнимают то, что вот-вот отпустят. Он пах цитрусом и снегом — запах утра, запах покоя, запах дома, который я себе построила на руинах старой жизни. И в этом запахе было столько тепла, что мне стало почти больно от мысли, что я теряю его.

Но я теряла не его. Я теряла убежище. А убежище мне больше не было нужно.

Я хотела жить. По-настоящему. Без декораций. Без сделок.

— Спасибо тебе, — прошептала я ему в плечо. — За всё.

— Не за что, — он погладил меня по спине — медленно, почти по-отечески. — Просто не потеряй второй шанс.

Я засмеялась сквозь слёзы — всхлипнула, уткнулась лбом ему в плечо.

В понедельник утром я стояла перед стеклянными дверями «Корсаков Групп» и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Столько времени я не переступала этот порог. Я убегала — от него, от себя, от семи лет надежды, которая иссушила меня до дна. А теперь я стояла здесь — в том же пальто, с той же сумкой — и понимала, что обратного пути нет.

В холле ничего не изменилось. Мрамор, охрана, турникеты — всё то же самое. Но охрана встретила меня улыбкой. Не дежурной, не служебной — настоящей, тёплой.

— Эмма Александровна! — охранник, тот самый, что когда-то провожал меня до такси в дождливые вечера, приподнял фуражку. — С возвращением.

— Здравствуйте, Сергей, — я улыбнулась в ответ и поймала себя на том, что улыбка получается легко. Без усилий.

Лифт. Пятый этаж. Приёмная. Лена вскочила, едва я вошла, и монитор её качнулся, грозя рухнуть на пол.

— Эмма Александровна! — выдохнула она, округлив глаза. — Вы вернулись?

— Пока нет, — я поправила воротник пальто, скидывая снежинки. — У меня встреча с Глебом Владимировичем.

Она понизила голос, хотя в приёмной никого не было:

— Он с утра сам варил кофе. Представляете? Сам. Я чуть в обморок не упала, когда увидела.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Глеб Корсаков, который за пятнадцать лет ни разу не притронулся к кофемашине — только требовал, чтобы кофе стоял на столе в определённый час, при определённой температуре. Глеб Корсаков, для которого ассистентка была продолжением офисного кресла — удобным, безотказным, невидимым.

Сам варил кофе.

Я толкнула дверь — и вошла.

Кабинет был тот же. Красное дерево, тяжёлые шторы, панорамный вид на Неву. Но что-то изменилось. Я не сразу поняла что. А потом увидела: шторы были раздвинуты. Солнце — редкое, зимнее, холодное — заливало комнату, и свет