Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

Я взяла бокал, сделала глоток. Вино было холодным, чуть сладковатым, и пузырьки лопались на языке, как крошечные искры надежды.

— Больше не должно, — сказала я, встречая его взгляд. — Сегодня ты мне ничего не должен. И я тебе ничего не должна. Сегодня всё — как мы хотим. Без сожалений. Без оглядки.

Он смотрел на меня, и я видела, как вздымается и опускается его грудь, как лихорадочно бьётся жилка на шее. Его пальцы сжимались в кулаки — он сдерживал себя, всю свою привычную мощь, весь свой темперамент. Ради меня.

— Я хочу тебя, — выдохнул он. Голос был глухим, словно шёл из самой глубины. — Я хочу тебя так, что это похоже на голод. Но я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь «да». Пока ты не покажешь мне, что решилась по-настоящему.

Я поставила бокал. Подошла к нему — медленно, ступая по лепесткам, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как прохлада пола ласкает ступни. Я подошла вплотную, так, что нас разделял только воздух. Взяла его руку и положила себе на талию. Потом вторую.

— Я готова, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Я ждала этого столько лет. И я больше не буду ждать.

Он наклонился ко мне — так медленно, словно каждое движение давалось ему с нечеловеческим трудом. И поцеловал. Не так, как раньше. Не жадно, не властно — мягко, почти вопросительно. Его губы скользнули по моим, задержались в уголке рта, спустились к подбородку, к шее. И каждый поцелуй был вопросом: «Можно? Здесь? Ещё?»

— Да, — выдохнула я. — Везде. Всё.

Он подхватил меня на руки. Я обхватила его за шею, уткнулась носом в ямку под кадыком. От него пахло сандалом, кожей и чем-то новым, терпким и сладким одновременно — может быть, счастьем. Он нёс меня по лестнице, а я смотрела поверх его плеча, как дорожка из лепестков уходит вверх, в спальню, и думала: «Вот она. Моя жизнь. Та, которую я выбрала сама, не оглядываясь на чужое мнение».

Спальня тонула в полумраке. Один торшер отбрасывал мягкий, янтарный свет на кровать, на покрывало, на последние лепестки, рассыпанные по подушкам. Глеб опустил меня на постель — бережно, словно я была хрупкой. Сел рядом, провёл пальцами по моей щеке, по шее, по ключице, словно пытаясь запомнить каждый изгиб.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я говорил это на набережной, в ресторане. Но сейчас это другое. Сейчас это единственное, что имеет значение. Только ты.

— Я знаю, — я взяла его лицо в ладони, вглядываясь в его глаза. — Я тоже тебя люблю. Семь лет я любила тебя молча. Теперь я буду говорить.

Он коснулся губами моего плеча, спуская бретельку платья. Шёлк скользнул, обнажая кожу, а следом — тепло его дыхания.

— Скажи мне, если я сделаю не так… Если что-то…

— Глеб, — я прижала палец к его губам. — Перестань. Ты делаешь всё правильно. Просто будь со мной.

Он выдохнул — с облегчением, с дрожью, — и его руки продолжили путь. Медленно, словно он изучал меня заново. Платье упало, и его губы двинулись следом: по груди, по рёбрам, по животу. Я вздрагивала от каждого прикосновения, от каждого выдоха. Никто и никогда не касался меня так — как будто я была не просто телом, а драгоценностью. Как будто каждое его движение имело вес.

Он стянул рубашку, и я провела ладонями по его плечам, по груди, по старому. Я знала каждый сантиметр этого тела. Но сейчас оно было другим. Не бронированным, не непробиваемым. Живым. Моим.

— Можно? — спросил он, задержав пальцы на кромке моего белья.

— Можно, — ответила я, выгибаясь ему навстречу. — Можно всё.

Он начал медленно. Без натиска, без власти. Он плыл, глядя мне в глаза, и я видела, как расширяются его зрачки, как он сжимает челюсти, сдерживая себя. Он ждал моего ритма. Подстраивался под моё дыхание. Ловил мои стоны и отвечал движением — глубже, мягче, ещё.

— Ты ведёшь, — прошептал он мне в шею. — Сегодня — ты.

Я обхватила его ногами, перевернула. Он поддался — легко, доверчиво. Я оказалась сверху, и он лежал передо мной распластанный на белых простынях, с разметавшимися тёмными волосами и серебряными глазами, полными такого обожания, что у меня перехватило дыхание.

Я двигалась медленно, чувствуя его внутри, чувствуя, как каждая клетка моего тела поёт, звенит, дрожит. Я отпустила себя. Впервые в жизни я не контролировала, не думала, как выгляжу, не боялась быть громкой или неудобной. Я просто была — настоящая, беззащитная и сильная одновременно.

— Ещё, — выдохнул он, и его руки легли на мои бёдра, не направляя, а лишь поддерживая. — Пожалуйста. Ещё.

И я дала ему — и себе — ещё. Пока мир не сжался до одной точки, пока перед глазами не вспыхнул белый свет. Мой собственный крик сорвал тишину спальни. Он поймал мой ритм, приподнялся, прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы, и взорвался следом, выдыхая моё имя снова и снова, как молитву.

— Эмма… Эмма…

Я рухнула на него, и мы лежали. Потолок плыл в янтарном свете. Я чувствовала, как колотится его сердце под моей щекой, и своё — такое же бешеное, такое же живое. Мы не двигались. Мы просто дышали — впервые за семь лет мы дышали в унисон.

— Ты плачешь, — сказал он тихо.

Я коснулась своего лица. Оно было мокрым. Я даже не заметила.

— Это от счастья. Не вытирай.

Он обнял меня крепче и не отпускал, пока слёзы не высохли сами, пока дыхание не выровнялось. Я уснула в его руках — тёплая, сытая, любимая всем, что было внутри меня.

Проснулась я от запаха кофе.

Солнце заливало спальню — яркое, зимнее, холодно-золотое. Снег за окном искрился так, что было больно глазам. Я потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, — и замерла.

На тумбочке лежала бархатная коробочка. Синяя.

Не на подушке. Не у кровати. Просто здесь, рядом, словно ждала момента.

Я села, прижимая простыню к груди. Взяла коробочку. Открыла.

Сапфир. Глубокий, синий, как ночное небо над заливом. В белом золоте. Крошечные бриллианты по бокам. Я знала это кольцо.

Я надела его на безымянный палец левой руки. Оно село идеально — он знал размер. Он всегда всё знал.

С кухни доносились звуки: звон посуды, шипение кофемашины, его шаги. Я встала, накинула его рубашку и босиком, всё ещё ощущая на ступнях холодок забытых лепестков, пошла на запах