Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

с контрактом на двести миллионов в портфеле — и не чувствовал ничего. Абсолютно. Год назад я бы вышел с этой бумагой как с трофеем. Я бы звонил совету директоров, пил виски в баре, чувствовал, как адреналин пульсирует в висках. Теперь я вышел и просто пошёл к лифту. Контракт был работой. Она была жизнью.

Она осталась в номере. Когда я открыл дверь, она сидела на подоконнике тридцать восьмого этажа, поджав ноги, и смотрела на город. В руках у неё была чашка зелёного чая — я видел пар, поднимающийся над поверхностью. Она не обернулась сразу. Она просто сказала: «Посмотри, какой он… Как будто светится изнутри». Я подошёл, встал рядом. Пекин лежал перед нами — серый, золотой, бесконечный. Тысячи зданий, крыш, перекрёстков. Дым от уличных пекарен поднимался в морозный воздух. Где-то далеко гудел город — низко, монотонно, как живой организм.

— Как прошло? — спросила она, наконец обернувшись.

— Скучно, — я бросил пиджак на кресло. — Они торговались, я жёстко улыбался. Подписали. Ты готова?

— К чему?

— Я обещал тебе Китай. Не переговорную. Поехали.

Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось каждый раз. Мы вышли в город через двадцать минут.

Парк Ихэюань встретил нас тишиной. Жёлтая листва устилала аллеи так плотно, что шаги становились беззвучными. Озеро Куньминху лежало спокойное, серое, как старое серебро. Драконы на крышах павильонов смотрели на нас каменными глазами, и мне казалось, что они знают то, чего не знаем мы. Декабрь в Пекине оказался мягким — не то что питерская морось, въедающаяся в кости. Воздух пах сухой хвоей, ладаном из храмов и жареными каштанами, которые продавали на каждом углу.

Она куталась в мой шарф — огромный, серый, шерстяной. Шарф закрывал её почти до глаз, и только нос и кончики пальцев розовели на холоде. Её глаза сияли — влажные, с золотыми крапинками. Я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд. Я смотрел, как она дышит. Как рассматривает иероглифы на табличках. Как касается перил моста, покрытых патиной. Как замирает перед старым деревом с обвитыми стволами.

— Глеб, посмотри, — она указала на ствол. — Они обвились. Наверное, сто лет так стоят.

— Как мы, — сказал я не подумав. И сам удивился этим словам.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как дрогнули её губы. Она ничего не сказала — она просто взяла меня за руку. И мы пошли дальше, переплетённые, как те деревья.

Мы катались на лодке. Старой, деревянной, с драконьей головой на носу — краска облупилась, но дерево было тёплым на ощупь. Я грёб, а она сидела напротив и пила чай с ягодами, который мы купили у уличного торговца.

— У тебя ягода на губах, — сказал я.

— Где? — она коснулась уголка рта, размазывая ещё сильнее.

— Не там, — я отложил весло. Лодка качнулась, но я уже перегнулся через борт, взял её лицо в ладонь и слизнул каплю с её подбородка. Она замерла — ни вздоха, ни движения. Я задержался. Провёл губами выше, к уголку её рта, к самим губам — мягким, холодным, сладким от малины. Она ответила сразу. Её пальцы запутались в моих волосах, потянули меня ближе. Стаканчик с чаем глухо шлёпнулся в воду, и мы оба рассмеялись в поцелуй — глухо, сбивчиво, не в силах остановиться.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она мне в губы.

— Ты сделала меня таким, — ответил я. И поцеловал снова. Глубже. Дольше. Мне было плевать на рыбаков на берегу, на китайскую семью в соседней лодке, на весь мир, который мог смотреть. Я впервые в жизни ничего не прятал.

В номер мы вернулись, когда стемнело. В окнах горели тысячи огней Пекина — жёлтые, белые, красные. Она скинула туфли прямо у порога, бросила: «Я в душ», — и исчезла за стеклянной дверью ванной. Я слышал шум воды — сначала сильный, потом тише, когда она намыливала волосы. Я стоял у панорамного окна и смотрел на город. Десять лет назад я приезжал сюда один. Дикий. Злой. Голодный до сделок. Я не ходил в парки. Не покупал чай. Не смеялся. Не целовал никого в лодке на озере Куньминху. Я был пустым. Я был механизмом, который работал без остановки — и сгорал изнутри.

Теперь я стоял здесь, и внутри было горячо. Налито до краёв. Её присутствием. Её смехом. Тем, как она смотрела на драконов. Как молчала, когда я говорил о нас. Как её пальцы переплетались с моими, когда мы шли по аллее.

Я подошёл к кофемашине — встроенной, итальянской, с двойным бойлером и дисплеем на пяти языках. Разобрался за пять минут. Когда-то она учила меня выбирать кофе, а теперь я сам умел варить эспрессо. Двойной. Без сахара. Вспомнил, что в мини-баре стоял миндальный сироп — маленькая бутылочка с золотистой жидкостью. Добавил каплю. Поставил чашку на блюдце и вынес на балкон.

Пекин лежал внизу — тёплый, живой, светящийся. Воздух был морозным, но ветра не было, и пар от кофе поднимался ровным столбом. Она вышла из душа и появилась в дверях балкона — в моей рубашке, белой, той самой, что была на мне во время совещания. Рубашка доходила ей до середины бедра, ворот расстёгнут на две пуговицы, влажные волосы тёмными прядями прилипали к ключицам. От неё пахло гелем для душа — свежим, цитрусовым — и чем-то ещё: тёплым, сонным, родным.

Я смотрел на неё — и не мог надышаться. Горло сдавило.

— Что? — она поймала мой взгляд, чуть улыбнулась.

— Ничего, — я покачал головой. — Просто ты… красивая. Невыносимо красивая.

Она вышла на балкон, облокотилась на перила, взяла чашку из моих рук. Сделала глоток. И замерла.

— Ты добавил сироп.

— Миндальный, — сказал я.

— Я люблю миндальный.

— Я знаю.

Она поставила чашку на перила. Обернулась, обхватила меня руками, уткнулась носом в мою шею, и я почувствовал, как её губы коснулись моей кожи. Медленно. Благодарно. Без спешки. Я обнял её в ответ, прижал к себе — сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовал каждую линию её тела, её дыхание, её тепло. Она пахла домом. Моим домом.

— Глеб, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я никогда не думала, что такое возможно.

— Что именно?

— Чтобы меня выбирали. По-настоящему. Каждый день. Снова и снова.

У меня сжало горло. Я провёл рукой по её влажным волосам, заправил прядь за ухо, коснулся мочки, где сверкал сапфир.

— Я не выбираю каждый день, — я задержал дыхание. — Я выбрал однажды. И теперь просто живу с этим.

Она