Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

Глеб стоял у плиты в одних домашних штанах, переворачивая оладьи. Солнце скользило по его плечам, по затылку с короткими тёмными волосами, по его рукам, которые колдовали над завтраком так, будто он делал это всю жизнь. Он не слышал, как я вошла.

Я разбежалась и прыгнула ему на спину.

Он охнул, пошатнулся — и тут же поймал меня, развернулся, обхватил, прижал к себе так, что мои ноги оторвались от пола.

— Ты что творишь, сумасшедшая… — выдохнул он, смеясь.

Я обвила его шею руками. Кольцо блеснуло на пальце, ловя солнечный свет.

— Оно на мне, — сказала я, запыхавшись от смеха и счастья. — Ты видишь?

Он замер. Посмотрел на мою руку. Потом на меня. Его глаза расширились, и я увидела, как в них загорается что-то, похожее на неверие.

— Ты… ты его наденешь? — спросил он хрипло.

— Я уже надела, глупый, — я чмокнула его в кончик носа. — Пока ты тут оладьи жарил.

Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, отчаянно. Как моё собственное.

— Ты моя, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

— Всегда была, — ответила я. — Просто теперь ты знаешь.

Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, — и моё собственное билось так же. Мы стояли посреди кухни, босиком на тёплом полу, в солнечном свете, в запахе кофе и сандала, и мир за окнами — весь мир — мог катиться ко всем чертям.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — сказал он в мои волосы. — Никогда.

Я улыбнулась и прижалась губами к его виску, где серебрилась седина.

— Я и не прошу отпускать.

Глава 18

Глеб

Я перестал просыпаться в три утра. Это стало первой переменой — и самой пугающей. Не потому, что я боялся потерять этот сон, а потому что не понимал, как он вообще стал возможен. Годы бессонницы въелись в кости: я лежал в темноте, смотрел в потолок и пережёвывал сделки, риски, чужие лица, ошибки, которые нельзя было исправить. Мой мозг работал как мясорубка — без остановки, без жалости ко мне. Иногда я вставал в четыре утра, шёл в кабинет, открывал ноутбук и смотрел на графики, пока глаза не начинали слезиться. Просто чтобы не думать. Просто чтобы чем-то заполнить тишину.

Теперь тишина была заполнена ею.

Я засыпал, чувствуя спиной тепло её тела. Её дыхание касалось моей шеи — ровное, глубокое, безмятежное. Иногда во сне она прижималась плотнее, и я замирал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Я лежал и слушал, как стучит её сердце. Оно билось медленнее моего. Спокойнее. Я учился у него этому ритму. И где-то к четвёртому часу ночи я проваливался в сон — без сновидений, без тревоги, без того липкого страха, который годами сидел под рёбрами.

Просыпаться рядом с ней стало моей слабостью. Утром свет ложился на её лицо, тени ресниц дрожали на скулах, и я мог смотреть на неё минуту, две, пять — не отрываясь. Я перестал хватать телефон первым делом. Перестал проверять почту, пока ещё лежу в постели. Я просто смотрел. И думал: «Как мне это удалось? Как я её не потерял?».

Я стал замечать то, чего не замечал никогда. Вкус еды — не как топливо, а как удовольствие. Цвет неба в семь утра — серый, розовый, золотой — в зависимости от дня. Звук её шагов в коридоре — лёгкий, торопливый, с особым стуком каблуков, который я научился узнавать раньше, чем открывалась дверь. Раньше я слышал только шаги сотрудников, инвесторов, партнёров — и каждый звук нёс угрозу или выгоду. Теперь я слышал шаги, которые значили «она вернулась». И внутри что-то разжималось, выдыхало, улыбалось.

Я покупал цветы не потому, что «так надо» или «положено». Я видел в витрине пионы — тяжёлые, плотные, махровые, пахнущие летом и нежностью, — и думал: «Эмма улыбнётся». И она улыбалась. Каждый раз. Однажды я купил хризантемы — белые, пушистые, как маленькие солнца. Она подняла бровь. «Ты же ненавидишь хризантемы», — сказала она. «Я ненавижу, — ответил я. — Но ты однажды сказала, что они пахнут счастьем. Я запомнил». Она долго смотрела на меня, а потом расплакалась. Я не знал, что делать, — я просто стоял и держал её за руку, чувствуя, как её слёзы капают мне на пальцы.

Вадим сказал на прошлой неделе за ужином: «Ты стал похож на человека, который выиграл в лотерею и забыл, что такое налоги». Я хмыкнул в бокал, но он был прав до мурашек. Я выиграл. Я выиграл её. И мне было плевать на налоги, на риски, на то, что будет завтра. Я жил здесь и сейчас — и это ощущение было острее любого адреналина от сделок.

Я дарил ей подарки. И это было иначе, чем раньше. Раньше я откупался: часы, сумки, сертификаты в спа-салоны, конверты с премией. Я не знал, что ещё делать. Я умел платить, но не умел любить. Теперь я дарил то, что имело смысл только для нас двоих. Серьги с сапфирами под цвет кольца — она открыла коробочку, и у неё перехватило дыхание. Она надела их сразу, не глядя в зеркало, и повернулась ко мне. «Ну как?» — спросила она. «Ты самая красивая женщина, которую я видел», — ответил я. И это была правда. Первое издание её любимого романа — я искал его три недели через букинистов, звонил в шесть городов, нашёл в какой-то частной коллекции в Екатеринбурге. Она держала книгу так, будто это была святыня. Провела пальцами по корешку, по потёртой обложке, и я видел, как дрожат её руки. «Глеб… — сказала она шёпотом. — Откуда ты знал?» Я пожал плечами. «Ты рассказывала. Той ночью, когда мы говорили до утра. Ты сказала, что твой папа читал тебе эту книгу вслух». Она заплакала снова. Я начал привыкать к её слезам — они больше не пугали меня. Теперь я знал: это слёзы не боли. Это слёзы узнавания.

Поездку в Пекин я придумал за неделю до отъезда. Я знал, что она не так часто была в Азии. Она боялась этого — боялась языкового барьера, боялась хаоса, боялась неизвестности. Я хотел, чтобы это всё случилось вместе со мной. Чтобы рядом был кто-то, кто уберёт страх и оставит только восторг.

Совещание с китайскими партнёрами закончилось в три часа дня. Я вышел из переговорной