Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

— Я хочу попросить тебя кое о чём, — сказал я.

— О чём?

— Возьми несколько выходных. На следующей неделе.

— Зачем?

Я помолчал. Не потому, что сомневался. А потому что момент был слишком большим, чтобы просто бросить слова в воздух.

— Чтобы разослать приглашения. На свадьбу. Твоим близким, друзьям. Всем, кого ты хочешь видеть.

Она моргнула. Медленно, словно переваривая каждое слово. Потом повторила — тихо, почти беззвучно:

— Приглашения на свадьбу…

— Я уже пригласил своих, — я смотрел ей прямо в глаза, не отпуская её взгляда. — Вадима. Лену из приёмной. Совет директоров. И маму.

Она вздрогнула. Я почувствовал это — мелкая дрожь прошла по её телу, как электрический разряд.

— Ты… пригласил маму?

— Да, — я взял её ладони в свои. Они были холодными — балкон давал о себе знать. Я поднёс их к губам, начал дышать на них, согревая. — Она очень хочет с тобой познакомиться. Я рассказал ей о тебе. Всё. Впервые за много лет я позвонил матери и сказал: «Я люблю женщину. И я хочу, чтобы ты её узнала, пока ещё есть время».

Глаза Эммы наполнились слезами. Они не побежали по щекам — они просто стояли, дрожа, отражая огни Пекина.

— Что она сказала? — спросила Эмма шёпотом.

— Она сказала: «Наконец-то ты живёшь, а не существуешь», — я сглотнул ком в горле. — Она много лет этого ждала.

Эмма молчала. А потом слёзы побежали — горячие, частые, солёные. Она не вытирала их. Она смотрела на меня и плакала, и улыбалась одновременно, и я понял, что это и есть ответ.

— Ты хочешь настоящую свадьбу? — спросила она, и голос её дрожал, но не ломался.

— Я хочу, чтобы весь мир знал: ты — моя жена, — я взял её лицо в ладони. — Не по контракту. Не по фикции. По любви.

Она притянула меня к себе и поцеловала. Долго. Глубоко. Со вкусом слёз и миндального сиропа. Я чувствовал, как её пальцы сжимают ворот моей рубашки, как она прижимается ко мне всем телом, как её сердце бьётся в унисон с моим.

Пекин горел внизу — тысячи огней, тысячи окон, тысячи жизней. Где-то на озере Куньминху качались на воде лодки-драконы. Где-то в парке Ихэюань шуршала жёлтая листва под ногами последних посетителей. А мы стояли на балконе тридцать восьмого этажа, обнявшись, и я был счастлив так, как не был никогда в жизни.

Я перестал просыпаться в три утра. Я перестал бояться тишины. Я перестал быть один.

Она была всем, чего я не знал, но всегда искал.

Глава 19

Эмма

Свадьбу назначили на конец января. Глеб хотел зиму — «чтобы снег, как в тот день, когда ты пришла в мой кабинет в мокром пальто». Я не спорила. Я вообще перестала спорить с ним в те дни — он был так счастлив, что я боялась сказать лишнее слово и разбить эту хрупкую красоту.

За три недели он превратил подготовку в военную операцию: ресторан, цветы, оркестр, меню, список гостей — всё было расписано с той же скрупулёзностью, с какой он когда-то готовил сделки. Только теперь он улыбался, обсуждая оттенки скатертей, и звонил мне по четыре раза на дню. «Как думаешь, пионы или каллы?» — «Пионы». — «Я так и знал». И я слышала, как он выдыхает с облегчением, будто я подтвердила что-то важное не про цветы, а про нас.

Я собирала коробки. Мы решили, что после свадьбы я перееду в особняк на Крестовском окончательно, и моя съёмная квартира на Петроградской потихоньку пустела. Вещи, книги, папки, старые фотографии — всё перекочёвывало в просторную гардеробную, которую Глеб освободил для меня, выкинув половину своих костюмов. «Мне хватит трёх, — сказал он. — Серый, синий и тот, в котором я женюсь». Я рассмеялась тогда, но внутри что-то дрогнуло: он отдавал мне пространство. Своё личное, мужское, защищённое годами. И делал это легко, будто иначе и быть не могло.

То утро началось с тишины. Глеб ушёл на встречу с подрядчиком по тендеру — я слышала, как заурчал двигатель его машины, как стих звук за воротами. Я сидела в гостиной на полу, разбирая последнюю коробку. Внутри были старые тетради, пара свитеров, которые я не носила уже года три, и — на самом дне — тот самый блокнот.

Потёртый, кожаный, с выцветшим золотым тиснением. Я купила его ещё в университете, на распродаже в маленькой лавке на Василеостровской, и не открывала лет пять. Кожа облупилась на уголках, корешок потрескался, но внутри страницы остались белыми, чуть пожелтевшими по краям. Я открыла наугад и замерла.

Страницы, исписанные моим почерком. Не деловые записи, не списки задач — мечты. Я забыла, что вела этот блокнот. Забыла, как в двадцать три года, через год после того, как устроилась к Глебу, я тихо, тайком, записывала, какой могла бы быть наша свадьба. Не его свадьба — моя мечта. Та, о которой я никогда никому не говорила и даже себе боялась признаться до конца.

«Платье: лёгкое, без кринолина, с открытыми плечами». «Цветы: полевые, не розы. Ромашки, лаванда, клевер». «Музыка: не оркестр. Скрипка и гитара. Что-то живое, что можно потрогать руками». «Кольца: без бриллиантов. Что-то тёплое, может быть, жёлтое золото». «Свидетель: тот, кто знает нас двоих. Если я когда-нибудь решусь». «Танец: не вальс. Просто обниматься под медленную мелодию, чтобы никто не смотрел».

Я листала дальше, и пальцы начинали дрожать. Здесь были эскизы — неумелые, карандашом. Платье с открытыми плечами, которое я нарисовала, закрывая глаза на лекциях по макроэкономике. Здесь были засушенные ромашки, приклеенные скотчем между страниц — я сорвала их тогда в парке, возвращаясь домой после первой командировки с Глебом. Здесь был список гостей из восьми человек, где не было ни одного партнёра, ни одного инвестора — только мои подруги, его мама, пара общих знакомых. И ни слова об этом блокноте я не сказала Глебу за семь лет.

Семь лет. Я носила эту мечту внутри, как камешек в кармане, — иногда забывала о нём, иногда нащупывала пальцами и удивлялась, что он всё ещё там. Но ни разу не достала. Ни разу не показала. Потому что боялась, что он не поймёт. Что рассмеётся. Что скажет: «Эмма, ну какие полевые цветы? Это же несерьёзно». А может быть, я боялась, что он поймёт слишком хорошо — и тогда мне придётся признаться, что