Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

«не могу», а не «некогда». Это важная разница. Не могу — потому что делаю другой, не менее важный выбор. Потому что впервые за двадцать лет что-то в моей жизни важнее очередного кризиса Сергея.

На том конце провода — короткая пауза, но голос остаётся деловым:

— Понял. Всё будет сделано.

Я кладу служебный телефон. Чувство, будто я только что предал самого себя, тут же сменяется леденящей ясностью: я предал бы себя ещё больше, если бы позволил прошлому украсть у меня будущее. Если бы снова поставил долг перед сыном, который сам этого не ценит, выше шанса на что-то живое.

Возвращаю всё внимание в тишину личной трубки.

— Извини, неотложное дело.

— Всё в порядке? — её голос звучит осторожно, но без праздного любопытства.

— Справится моя команда, — отвечаю я, и это правда. Я не бросил сына в беде. Я поручил его профессионалам, заплатил за помощь. Я сделал всё, что должен был, кроме одного — не поехал сам. И это — мой сознательный выбор. В пользу этого разговора. В пользу её. — Это не имеет значения сейчас.

Я только что совершил перелом. Я поставил её, этот разговор, эту зарождающуюся… вероятность, выше «семейной проблемы». Выше долга, который годами висел на мне кандалами. Впервые. Я отгородил одно от другого железной дверью. И захлопнул её.

— Встретимся? — спрашиваю я снова, уже без намёка на вопрос. Это почти приглашение. Почти требование. Но в нём есть и просьба. — Не в ресторане.

— И не в офисе, — сразу, без раздумий, парирует она. Её голос набирает твёрдость.

Я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Отклик. Не отказ.

— Парк. У пруда в Нескучном саду. Завтра. В семь вечера, — говорю я. Нейтрально. Публично. Но уединённо. Без условностей застолья и без давления рабочих стен.

— В семь, — повторяет она. — Я найду.

Больше нам нечего сказать. Всё сказано.

— До завтра, Людмила, — произношу я её имя без отчества. Впервые.

— До завтра, Валерий.

Она кладёт трубку первой. Я сижу в темноте, слушая короткие гудки отбоя. Потом тишина.

Я опускаю телефон на стол. Опускаю голову на ладони.

Это сделано. Точка невозврата пройдена. Я пригласил её на встречу, которая не имеет никакого отношения к работе. Я отмахнулся от проблем сына, чтобы не прерывать этот разговор. Я назвал её по имени.

Завтра всё изменится. Мы либо шагнем вперёд, в неизвестность, где нет ни председателей, ни управляющих, а есть только мужчина и женщина, притягивающиеся друг к другу с силой, против которой бессильны все правила. Либо мы поймём, что тень действительно превосходит свет, и что наше взаимное притяжение — всего лишь игра ума, которая не выдержит проверки реальностью.

Впервые за много лет я чувствую не контроль. Я чувствую азарт. И тихий, холодный ужас перед тем, что я только что отпустил вожжи. Но за этим ужасом идёт волна такого чистого, такого острого ожидания, что перехватывает дыхание.

Я готов на это пойти. На любой исход. Потому что продолжать жить в прежнем режиме, после того как почувствовал эту бурю, уже невозможно. Это всё равно что, попробовав чистый кислород, пытаться дышать выхлопными газами.

Я встаю, подхожу к окну. Где-то там, в другом конце ночного города, она, наверное, тоже не спит. Думает о завтрашнем дне. О свете лампы. О тени.

Завтра в семь. У пруда. Посмотрим, превосходит ли тень свет.

И впервые за долгое-долгое время я с нетерпением жду наступления нового дня.

Глава 29. Свет и тень у воды

Люся

Семь вечера. Нескучный сад. Воздух ещё хранит дневное тепло, но от пруда уже тянет прохладой и запахом влажной травы. Я пришла раньше. Стою у воды, смотрю, как последние лучи солнца золотят ряску. В ушах — его вчерашние слова. «О том, какого цвета свет… падал на твою шею». От одной этой мысли по спине бегут мурашки.

Слышу шаги сзади. Твёрдые, неспешные. Не оборачиваюсь. Знаю, что это он.

Он останавливается рядом. Не касаясь. Чувствую его присутствие, как изменение давления в воздухе.

— Я рад, что вы пришли, — говорит он. Без «Людмила Константиновна». Просто «вы». И это «вы» звучит сейчас интимнее любого имени.

— Вы оставили мне мало выбора, — отвечаю я, наконец поворачиваясь к нему. Он в тёмных джинсах и простой тёмно-серой водолазке. Без пиджака. Выглядит моложе и… доступнее. — После такого вступления по телефону не прийти было бы просто глупо.

Уголок его рта дёргается. Он не улыбается, но в глазах живая искра.

— Глупость — это как раз делать вид, что ничего не происходит. Я устал притворяться.

Мы начинаем медленно идти по аллее вдоль воды. Между нами полметра дистанции. Но кажется, будто мы уже касаемся друг друга.

— Вы наверняка всё обо мне разузнали, — говорю я, глядя прямо перед собой. — Ваши люди эффективны. А я о вас не знаю ничего. Кроме того, что вы отличный стратег, предпочитаете чёрный кофе и цитируете Бродского. Есть что-то… что вы хотели бы мне рассказать?

Он молчит какое-то время. Мы проходим мимо скамейки, с которой какая-то парочка, залипшая в телефоны, даже не замечает нас.

— Вы правы. Я узнал факты, — говорит он, наконец. Его голос ровный, без эмоций. — Два брака. Дочь. Карьера. Но факты — не человек. А вы… вы задали вопрос не о фактах.

— Ну так я и не бухгалтер, — парирую я, но внутри всё сжимается. Он понимает.

Он делает глубокий вдох, как будто собирается нырнуть.

— Брак. Один. Заключён в двадцать один год. — Он говорит отрывисто, будто диктует сухую справку. — Мы учились на одном факультете. Жили в одном общежитии. Это было… обыкновенно. Любовь, молодость. Потом — незапланированная беременность.

Я спотыкаюсь о невидимый камень на дорожке. Он инстинктивно протягивает руку, чтобы поддержать, но не касается. Я выпрямляюсь. Глотаю. Начало почти как у меня с Николаем.

— Она не хотела делать аборт, — продолжает он. — Я не стал настаивать. Было понятно, что надо жениться. Я принял это. Как ответственность.

Как Игорь принял меня, — проносится мысль. Но я молчу. Слушаю.

— Свадьба была скромной. Потом родился сын. Сергей. Она бросила институт. Наотрез отказалась потом доучиваться или работать. Говорила, что теперь её жизнь — это сын. — В его голосе впервые появляется нечто, отдалённо напоминающее усталое недоумение. — Я закончил учёбу. Надо было кормить семью. Я начал работать. Много. Очень много. Делал карьеру. Это была моя зона ответственности: обеспечивать.

Я киваю, не глядя на него. Понимаю каждое слово. Понимаю логику. И уже предчувствую, к чему ведёт этот рассказ.