Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

И он едва заметно закатывает глаза.

Такой бытовой, почти подростковый жест. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, и опускаю взгляд в блокнот, делая вид, что конспектирую чушь. Когда я снова поднимаю глаза, он уже смотрит на Светлову с обычным каменным лицом, но уголок его рта подрагивает.

И всё. Весь совещательный ад моментально становится фарсом. Терпимым и даже почти забавным. Мы с ним как два заговорщика в стане болтунов. И каждый раз, когда Марков начинает путаться в цифрах, а Пухов пытается вставить свое «ну, мы же команда», наши взгляды встречаются на доли секунды. Без слов. Просто: «Ты видел?» — «Да, видел. Продолжаем терпеть».

Работа идёт в разы быстрее. Я говорю меньше, но точнее. Он ловит мысль на полуслове, кивает, даёт направление. Мы как будто отточили общий инструмент, и теперь он режет без лишнего шума.

Когда всё заканчивается и остальные, потрёпанные, но довольные (им кажется, что они хорошо поработали), вываливаются в коридор, его голос останавливает меня:

— Корнеева, зайдите на минуту. По поводу данных вашего филиала.

Я киваю, собираюсь с мыслями, иду за ним. Марков бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд. Пухова, кажется, вообще не интересует.

В кабинете он закрывает дверь и остаётся стоять посередине комнаты. В его руке — пластиковая белая карта-пропуск.

— Вот, — говорит он и протягивает её мне. Не официально. Как-то... неловко. С лёгкой, почти виноватой усмешкой. — Откуп от совести. Чтобы в следующий раз ты не объезжала квартал двадцать минут в поисках места для своей «Тойоты».

Я беру карту — она тёплая от его пальцев. Я поднимаю на него глаза с притворным ужасом.

— Боже. Вы даже марку моей машины выяснили. Страшно. Что-нибудь еще выследили?

— Только график работы и уровень сарказма в совещаниях, — отвечает он, и его усмешка становится чуть шире. — Для отчётности.

Я провожу пальцем по гладкому пластику, чувствуя, как на моём лице расплывается глупая улыбка.

— Парковка. Самый романтичный жест. Спасибо. Это, правда, удобно.

Его взгляд меняется. Шутливая легкость сходит, как маска. Остается что-то серьёзное, почти уязвимое.

— Удобно — минимальное требование. Я хочу, чтобы тебе было… спокойно. Хотя бы здесь.

Мне нечего сказать. Я просто киваю, зажав карту в ладони так, что пластик впивается в кожу. Я должна уйти. Сейчас. Пока этот момент не стал чем-то ещё.

Он не отводит взгляд и не делает шаг к двери.

— Завтра кофе в моём кабинете? — спрашивает он, и голос его звучит тише, почти интимно. — В восемь. До начала всего этого.

Это уже не «зайдите по рабочим вопросам». Это свидание. Ясное, прямое, лишенное любых корпоративных шифров. Кофе. В восемь. Только мы.

— А что, разве у председателя совета директоров бывает «до начала всего этого»? — парирую я, но моя улыбка выдаёт меня с головой.

— Завтра — будет, — говорит он просто.

Я снова киваю.

— Хорошо. В восемь.

Вечером я приезжаю домой и бросаю ключи и новую белую карту на комод в прихожей. Яна, как сыщик, тут же оценивает.

— О! — хватает она карту. — Блестящая. Это что, теперь ты сможешь парковаться прямо у твоего небоскрёба? Это он?

Я снимаю пальто, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Это он. Нашёл мою болевую точку — парковку — и нанёс удар.

Яна крутит карту в руках, рассматривая логотип банка.

— Хитрый, — заключает она, и в её голосе звучит одобрение. — Практичный романтик. Нравится.

— Да уж, цветы отдыхают, — фыркаю я, уходя на кухню, но внутри всё поёт.

Я ставлю чайник, а сама думаю о белой карте, лежащую рядом с моими ключами. Он не подарил цветы. Не пригласил в пафосный ресторан. Он решил мою мелкую, бытовую, ежедневную проблему. Проблему, о которой я даже не думала ему рассказывать. Он просто заметил. И устранил препятствие на моём пути.

И в этом жесте — не в стоимости, а в самом факте внимания к таким мелочам — больше настоящего, чем во всех красивых словах, которые я слышала до этого.

«Я хочу, чтобы тебе было спокойно. Хотя бы здесь».

Я беру карту, перекладываю её в отделение кошелька, которое всегда со мной. Рядом с водительскими правами. Теперь у меня есть ключ не только от моей машины, но и от кусочка его территории. Тихое, скрытое от всех вторжение.

А завтра в восемь — кофе. Просто кофе. И от этого щемит где-то под рёбрами от странного, забытого чувства — предвкушения обычного утра.

Глава 32. Инфекция

Горский

Утро начинается с плотной, настороженной тишины. Когда я вхожу в приёмную, Дмитрий не поднимает на меня свой обычный, деловито-нейтральный взгляд. Он смотрит куда-то мимо, а его пальцы чуть более жёстко, чем обычно, стучат по клавиатуре.

— Доброе утро, Дмитрий, — бросаю я, проходя к себе.

— Доброе утро, Валерий Александрович, — его голос звучит ровно, но в нём есть металлический призвук. Он встает и следует за мной в кабинет, закрывая дверь.

Он стоит перед столом, его лицо — маска профессиональной отстранённости, но я знаю этого человека. Он напряжён.

— В чём дело? — спрашиваю я, не садясь.

— В коридорах ходят разговоры, — говорит он, избегая моего взгляда. — Нехорошие. Связанные с Корнеевой и… решением о парковке.

Я чувствую, как по спине пробегает холодная, знакомая волна. Не удивление. Предвидение. Я знал, что это может произойти. Надеялся, что пронесёт. Не пронесло.

— Конкретнее.

— Кто-то из водительского состава или службы безопасности заметил её машину на VIP-парковке вчера вечером. На месте, закреплённом за членами Совета. Информация пошла по цепочке. Сейчас варианты: «Корнеевой выделили личное место у самого входа», «Её внесли в список в обход комитета по административно-хозяйственным вопросам», — Дмитрий делает микроскопическую паузу, его челюсть слегка сжимается, — и… более вульгарные предположения о природе её «заслуг».

Холодная волна сменяется чистой яростью. Не за себя. Меня эти потоки грязи не достанут, они разобьются о броню должности и репутации. Ярость за неё. За то, что её имя, её безупречная работа, её острый, честный ум сводят к пошлому, затёртому до дыр сценарию «начальник и сотрудница». Её профессиональная биография, её победы — всё перечёркивается одним идиотским слушком. Это оскорбление не личное, а оскорбление самой идеи ценности таланта, если этот талант — у женщины.

Я вижу перед собой не болтунов из коридора, а систему. Тот самый токсичный, завистливый бульон, в котором плавают карьеристы вроде Анатолия Борисовича. Среду, которую я ненавижу и которую пришёл чистить. И эта инфекция уже тронула её.

— Спасибо, Дмитрий. Свободны, — говорю я ровно.

Он