Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

в небольшой печке-голландке, ровно горит огонь, подбрасывая блики на брёвна стен. На кухонном столе — термос, простая глиняная кружка, френч-пресс и молотый кофе. Рядом — бумажный пакет с булкой, масло в маслёнке, банка с мёдом. И записка на листке, вырванном из блокнота.

«Вода в термосе горячая. Еда в холодильнике. Дров в корзине хватит до утра. Буду поздно. В.»

Всё. Никаких «дорогая», «жди», «с нетерпением». Просто факты. Забота без красивостей. Он наверняка договорился с кем-то из местных, или отправил сюда кого-то своего, кто затопил печь, принёс продукты, оставил его записку. Это ещё лучше. Это значит, он думал об этом заранее. Продумал детали, чтобы мне не пришлось мёрзнуть в пустом доме и искать, где купить еды.

Я ставлю сумку на лавку, снимаю куртку. Медленно обхожу комнату. Книжные полки, забитые старыми томами в потёртых переплётах. Потертый, но чистый диван с грубой шерстяной подстилкой. На полке — пара фотографий в рамках: не люди, а пейзажи. Это его место. Его убежище. И он впустил меня сюда.

Я наливаю себе кофе, сажусь на кресло у печки, грею о кружку ладони. Страх ушёл. Осталась только эта лесная тишина и странное, щемящее чувство ожидания. Не того, что будет между нами. А того, что будет со мной. Здесь, в этой тишине, без моего привычного щита из иронии, должности, вечной спешки.

Я выхожу на веранду. Ночь чёрная-чёрная, только слабый свет из окна падает на старые половицы. Где-то далеко кричит сова. Я стою, завернувшись в свитер, и смотрю в эту темноту. И ловлю себя на мысли, что не хочу быть никакой начальницей. Не хочу быть сильной Людмилой Константиновной. Я хочу быть просто женщиной, которая приехала к мужчине, которого хочет. Со всеми вытекающими рисками, страхами и этой дурацкой, пьянящей надеждой.

В доме тепло. Тишина перестала давить, она обняла. Я ложусь на диван, не раздеваясь, натягиваю на ноги шерстяной плед, пахнущий мятой. Кофе постепенно согревает изнутри.

Я не знаю, что будет «поздно». В полночь? В два? Неважно. Он будет. А пока есть только я, потрескивание поленьев в печке и непривычный, сладкий груз абсолютного одиночества, которое почему-то совсем не кажется тяжёлым.

Я закрываю глаза, слушая, как сходится сумрак в лесу за стенами дома. И впервые за долгие годы мне не хочется, чтобы свет его победил.

Глава 36. Прибытие

Горский

Я подъезжаю к дому в полной темноте. Мои фары выхватывают из мрака её машину, припаркованную у калитки. В груди что-то резко и сильно сжимается — облегчение, азарт, чистое, немыслимое желание. Она здесь.

Я глушу двигатель и сижу несколько секунд, слушая тишину. Она оглушает после городского гула. Я вижу свет в окне, тёплый, жёлтый, и тень, мелькнувшую за стеклом. Она не спит.

Я выхожу. Воздух обжигающе холодный и чистый. Я стою, глядя на этот свет. Это не дом. Это маяк. И он горит для меня.

Я открываю дверь без стука. Вхожу. Тепло и запах кофе, дерева и чего-то ещё — её духов, лёгких, едва уловимых. Она стоит у печки, спиной ко мне, в каких-то простых тёмных лосинах и объёмном свитере. Волосы собраны в небрежный хвост, оголяя шею. Она оборачивается. В её глазах такое же ожидание, как, наверное, и у меня.

— Доброй ночи, — говорю я.

— Доброй ночи, — отзывается она. — Дорога была нормальной?

— Длинной.

Я снимаю куртку, вешаю. Всё моё внимание приковано к ней. К тому, как она стоит, как дышит, как следит за моими движениями.

— Кофе ещё есть, — говорит она, кивая на пресс. — Или… что-то покрепче?

— Покрепче, — соглашаюсь я. Потому что трезвым я сейчас не вынесу этой близости. Не вынесу, не коснувшись её. — Я налью.

Подхожу к буфету, достаю бутылку виски, два тяжёлых стакана. Звякает стекло. Наливаю сантиметр янтарной жидкости, передаю стакан ей. Наши пальцы соприкасаются.

Чокаемся без тоста. Глоток обжигает горло, разливается тёплой тяжестью внутри. Мы стоим посреди комнаты, пьём и смотрим друг на друга через край стаканов. Никаких слов не нужно. Всё уже сказано. Сказано тем, что мы оба здесь.

— Покажи, что тут есть, — просит она, отводя взгляд первой.

— Всё, что есть, — говорю я, — вот здесь.

Я показываю ей дом: маленькую спальню под самой крышей с огромной, широкой кроватью под грубым льняным покрывалом. Показываю вторую, где буду спать я, если… если ничего не случится. Но, глядя на её профиль в мягком свете ночника, я понимаю — это уже не вариант. Этот «если» умер в ту секунду, когда я увидел свет в окне.

Мы возвращаемся к печке. Садимся на толстый ковёр перед ней. Плечи почти соприкасаются. Она рассказывает про дорогу, про то, как Яна дала ей шоколадки. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый от усталости. Я слушаю, смотрю на её губы, на то, как играет огонь в её зрачках. Я хочу её. Сейчас. Здесь.

Я кладу руку ей на шею. Большой палец проводит по лицу. Она замирает, но не отстраняется. Её глаза темнеют.

Я целую её, не спрашивая разрешения. Оно уже было дано. Её губы мягкие, отзывчивые. Она отвечает на поцелуй сразу, без колебаний. Я чувствую, как всё внутри меня вспыхивает и тут же обретает чёткую, ясную форму. Это правильно. Это единственно возможное развитие событий.

Мы целуемся долго, сидя на полу, теряя ощущение времени. Мои руки скользят под её свитер, находят тонкую ткань майки, тёплую кожу спины. Она тихо стонет, и этот звук прожигает меня насквозь. Её пальцы впиваются в мои волосы, потом срывают с меня водолазку. В её движениях нет нерешительности. Есть жадность, такая же дикая и неконтролируемая, как у меня.

Мы не говорим. Звуки — прерывистое дыхание, шелест одежды, треск поленьев. Я снимаю с неё свитер. Она встает на колени передо мной, и я вижу её — сильную, прекрасную, с распустившимся рыжими волосами, которые золотят отблески огня из камина, с тёмными сосками, твёрдыми от возбуждения, под тонкой тканью. Я притягиваю её к себе, целую грудь через ткань, чувствую, как она выгибается, впиваясь пальцами мне в плечи.

— Наверх, — хрипло говорю я.

Она кивает, её глаза блестят в полумраке. Мы поднимаемся. Я веду её за руку в спальню под крышей. Мы почти не разрываем контакт, целуясь, скидывая с себя остатки одежды по пути. Я вижу её полностью при свете луны, льющимся из окна. Она прекрасна. Как сила природы. Резкие линии, шрам от аппендицита, сильные ноги, упругий живот. Всё в