Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

поведении, — говорю я, глядя не на Трунина, а на двух акционеров, — предлагаю обсудить конкретные, документально подтверждённые факты. Факты системной неэффективности и финансовых потерь в департаменте Анатолия Борисовича.

Трунин багровеет.

— Это что за провокация?! Мы здесь не для того, чтобы…

— Мы здесь именно для того, — обрываю я его. — Чтобы принимать решения в интересах банка. Или вы считаете, что многомиллионные убытки — это менее важно, чем сплетни о парковочном месте?

Юрист Трунина, человек в дорогом костюме, поднимает руку.

— Процедурный вопрос. Данные презентации не были предоставлены участникам заранее, что ставит под сомнение…

— Ставит под сомнение что? — поворачиваюсь я к нему. — Точность цифр? Их можно проверить в системе прямо сейчас. Или способность Анатолия Борисовича их оспорить? Он руководил этим департаментом. Эти цифры — результат его работы. Или его бездействия.

Я смотрю на акционеров. Старший из них, седой, с лицом, похожим на высохшее яблоко, щурится, вглядываясь в цифры на экране. Деньги — его единственный язык. И на этом языке я говорю сейчас очень убедительно.

Дмитрий переключает слайды. Появляются сканы документов — завышенные сметы на рекламные кампании, договоры с фирмами-однодневками на логистику, график срыва сроков поставок карт премиальным клиентам. Всё сухо, без эмоций. Только факты, даты, суммы. Убийственные.

Трунин пытается что-то сказать, бормочет про «объективные рыночные сложности», «реструктуризацию», но его голос тонет в гуле нарастающего возмущения акционеров. Они уже не смотрят на меня. Они смотрят на него. С холодным, деловым интересом хищников, почуявших слабость в своём же стаде.

— Коллеги, — говорю я, когда Дмитрий заканчивает. В зале снова тишина, но теперь она другого качества — напряжённая, заинтересованная. — Этические нормы нарушаются здесь. В этих документах. В этом пренебрежении к доверию акционеров и к труду рядовых сотрудников, которые вынуждены работать в системе, построенной на неэффективности и, простите, халтуре.

Я делаю паузу, давая словам осесть.

— Поэтому, в развитие сегодняшней повестки, я вношу на голосование предложение. Первое: немедленная ротация руководства департамента розничных продаж и назначение внешнего аудитора для полной проверки всех транзакций за последние три года. Второе: формирование комиссии по корпоративной этике, которая будет рассматривать не анонимные намёки, а реальные случаи, подобные этому.

Я кладу на стол распечатанный проект решения. Дмитрий уже разложил копии перед каждым.

Трунин вскакивает. Его лицо искажено злобой и паникой.

— Это месть! Это чистейшая вода месть за то, что я осмелился указать на твою связь с этой… с этой Корнеевой!

В зале замирают. Он перешёл черту. Грубо, по-хамски, отбросив все приличия. И это его последняя ошибка.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю с холодным, почти научным интересом, как на интересный образец корпоративного разложения.

— Анатолий Борисович, — говорю я тихо, но так, чтобы слышал каждый. — Ваше рвение в поисках личных компрометирующих подробностей в жизни других сотрудников действительно впечатляет. Жаль, что такое же рвение не было проявлено при проверке контрагентов. Например, фирмы «Северный логист», с которой ваш департамент заключил кабальный договор на доставку. Бенефициаром которой, как выяснилось, является ваш племянник. Это уже не этика, Анатолий Борисович. Это конфликт интересов. А это — статья.

Я не кричу. Я констатирую. И от этой констатации в зале становится тихо, как в склепе. Даже юрист Трунина бледнеет и отодвигает от себя блокнот. Акционеры смотрят на Трунина уже не с интересом, а с брезгливым отвращением.

Дело сделано. Он не просто проиграл. Он уничтожен. Не как соперник — как явление. Его репутации конец. Его влиянию — конец.

— Ставлю на голосование своё предложение, — говорю я, садясь, наконец, в кресло. Голос звучит устало, но твёрдо. — Кто «за»?

Рука Дмитрия поднимается первой. Потом — руки акционеров. Потом — остальных членов совета, которые минуту назад ещё смотрели на Трунина с сочувствием. Никто не хочет быть на стороне тонущего корабля, тем более такого грязного.

— «За» — единогласно, — объявляю я. — Решение принято. Анатолий Борисович, вы освобождены от участия в дальнейшей работе совета сегодня. Ваши полномочия в департаменте приостанавливаются до окончания аудита. Совет окончен.

Я не смотрю, как он, пошатываясь, выходит. Не смотрю на перешёптывающихся коллег. Я собираю бумаги. Моя задача выполнена. Не просто отбита атака. Враг разгромлен на его же территории и с использованием его же оружия — «этики».

Возвращаюсь в кабинет. Дмитрий следует за мной.

— Всё прошло по плану, — говорит он. В его голосе удовлетворение профессионала.

— Да, — отзываюсь я. — Спасибо. Оформи всё документально. И запускай процедуру аудита. Быстро и громко.

Он кивает и выходит. Я остаюсь один. Адреналин спадает, оставляя после себя пустоту и лёгкую дрожь в руках. Не от напряжения. От ярости, которую пришлось держать на таком коротком поводке.

Я смотрю на телефон, на котором только два номера.

Я нажимаю на вызов.

Она принимает звонок почти сразу.

— Свободно, — говорю я. Одним словом. Оно вмещает в себя всё: и разгром Трунина, и восстановленные границы, и очищенное пространство.

На той стороне — тишина. Потом я слышу её сдержанный, низкий выдох. И тихий, почти неслышный смешок. Удовлетворённый. Злой. Наш.

— Молодец, — говорит она. — Теперь что?

— Теперь работа, — отвечаю я. Но мы оба слышим, что это значит. Теперь — жизнь. Наша жизнь. В которой на одно препятствие стало меньше. — Увидимся завтра. На совещании по «Платине».

— Увидимся, — говорит она.

Я кладу телефон. Подхожу к окну. Город лежит внизу, тот же самый. Но что-то в нём изменилось. Он больше не кажется враждебным полем, где за каждым углом засада. Он просто город. В котором есть она. И есть я. И есть тишина, которую мы отвоевали сегодня. Пока — только этот кусок. Но это начало.

Разгром завершён. Война — нет. Но первый, самый важный бой мы выиграли. Мы.

Глава 40. Нежданный гость

Люся

Неделя после исторического разгрома Трунина напоминает затишье после бури. Только не идиллическое, а тревожное, когда каждый приглушенный звук заставляет настораживаться. Трунин исчез из офиса, его департамент обезглавлен и под временным управлением комитета, который возглавляю лично я — по прямому приказу Горского. Это логично, это стратегически верно, но от количества косых взглядов и внезапно замолкающих разговоров в курилке у меня уже легкое головокружение.

Я сижу в своем кабинете, пытаюсь вникнуть в отчет по кассовым остаткам, но цифры пляшут перед глазами. Виновата не работа. Виноваты два дня за городом, которые выбили из-под ног привычный, утрамбованный грунт моей жизни.

Мой телефон вибрирует, отрывая от цифр. Сообщение от Валерия. Без слов. Просто фотография: его рука на ручке кресла в кабинете, на фоне окна с