Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Она откидывает покрывало. Мы падаем на простыни, холодные от ночного воздуха, но мы их мгновенно согреваем. Наши тела находят друг друга без суеты, с какой-то древней, необъяснимой точностью. Я покрываю её поцелуями, а она отвечает прикосновениями — смелыми, изучающими, будто хочет запомнить меня на ощупь. Никакой робости. Только взаимный голод.

Когда я вхожу в неё, она закидывает голову назад и издаёт короткий, сдавленный звук полного, абсолютного поглощения моментом. Я замираю, давая ей привыкнуть, глядя в её глаза. В вызов, азарт и та самая тьма, которая равна свету. Она обвивает меня ногами, притягивая глубже, и это движение сносит последние остатки контроля.

Мы не торопимся. Мы исследуем. Я узнаю, что она любит, когда я целую её шею, что сводит её с ума от прикосновения к внутренней стороне бедра. Она узнаёт, что я теряю голову, когда она кусает мое плечо, и что мое имя на её устах звучит как молитва и команда одновременно.

Это не страстная, неистовая схватка. Это глубокое, мощное, почти ритуальное соединение. Каждое движение выверено желанием и отдано полностью. Мы движемся в одном ритме, пойманные в ловушку взаимного влечения, которое копилось неделями и теперь вырвалось наружу с безумной силой.

Когда она достигает пика, это происходит тихо — глубокое, содрогающее всё её тело напряжение, приглушённый стон, который она прячет в моём плече. А за ней падаю и я, теряя себя в её тепле, в её плотной, влажной темноте, которая принимает меня без остатка.

Тишина, что наступает после, гуще и насыщенней любой до этого. Мы лежим, сплетённые, дышим в унисон. Пот медленно высыхает на коже. Я не отпускаю её. Не могу. Не хочу.

Она первая нарушает тишину, её голос хриплый, довольный.

— Ну что, гроссмейстер, — шепчет она мне в грудь. — Просчитал этот ход?

— Это был не ход, — отвечаю я, целуя её в макушку, вбирая её запах. — Это была капитуляция. Моя. Полная и безоговорочная.

Она тихо смеётся, и её тело вибрирует рядом с моим.

— Взаимная.

Мы лежим, и за стеной воет ветер, а здесь, под этой крышей, тихо и тепло. Я чувствую, как её дыхание выравнивается, как тело тяжелеет во сне. Я не сплю. Я лежу и слушаю, как она дышит. И понимаю, что всё, что было до этого — все битвы, победы, поражения — было лишь подготовкой к этому моменту. К этой тишине. К этому телу рядом.

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как мы будем совмещать это с офисом, со сплетнями, с нашим прошлым. И сейчас мне всё равно. Потому что сейчас есть только она. Её кожа под моей ладонью. Её дыхание у меня на шее. И чувство такого глубочайшего, такого невероятного покоя, которого я не знал никогда. Покоя, который сильнее любой страсти. Потому что это — конец поискам.

Глава 37. День без масок

Люся

Утро приходит мягко, разливаясь серым светом по стенам из грубых брёвен. Я просыпаюсь от того, что его рука лежит у меня на талии, тяжёлая и тёплая. Его дыхание ровное, спокойное. Я не двигаюсь, боясь спугнуть этот момент.

Потом открываю глаза и вижу его профиль на подушке рядом. Сон стёр с его лица все привычные резкие линии — напряжение вокруг рта, морщину между бровей. Он выглядит моложе. Проще. И от этого сжимается что-то внутри — острое, почти болезненное признание: вот он. Настоящий. Без пиджака, без титула, без всех этих стен.

Он просыпается, чувствуя мой взгляд. Его глаза открываются, находят мои. В них нет ни растерянности, ни привычной мгновенной оценки. Только спокойное, глубинное узнавание. Он не спрашивает «как спалось». Он просто притягивает меня ближе, и его губы находят мой лоб. Этот простой, не требующий слов жест говорит больше, чем все вчерашние страстные поцелуи.

Мы готовим завтрак вместе, на маленькой кухне, сталкиваясь локтями. Он умудряется поджечь тост, я проливаю молоко. Мы смеёмся. Смех звучит в тихом доме странно и непривычно. Он показывает, где лежит масло, где стоит самый крепкий кофе. Он знает этот дом. Это его место. И сейчас он делится им со мной.

После завтрака мы идём гулять. Лес за калиткой мокрый, тихий, засыпанный жёлтой хвоей. Мы идем по тропинке молча. Иногда он протягивает руку, чтобы помочь переступить через упавшее дерево. Иногда я останавливаюсь, чтобы рассмотреть узор на коре, и он останавливается рядом, не торопя.

Потом он выводит меня к озеру. Вода серая, неподвижная, как ртуть. У скрипучего деревянного причала привязана старая, облупившаяся зелёная лодка.

— Моя старая мечта — починить её, — говорит он, и в его голосе слышится лёгкая ирония, направленная на самого себя. — Лет десять уже стоит.

— А что ей нужно? — спрашиваю я.

— Всё, — он усмехается. — Днище, вёсла, совесть, чтобы заняться этим.

Мы спускаемся. Он находит в сарае ржавый ящик с инструментами. Мы садимся на холодные доски причала и начинаем ковыряться. У нас ничего не получается. Гаечный ключ не подходит, отвёртка прокручивается в разболтанных шурупах. Мы пачкаем руки в старой ржавчине и машинном масле.

Я снимаю куртку, закатываю рукава и с азартом начинаю скрести шпателем облупившуюся краску. Я чувствую его взгляд на себе. Поднимаю глаза. Он смотрит не на лодку. На меня. На мои руки, на мой сосредоточенный вид. В его взгляде я вижу какое-то… глубокое, тёплое восхищение. Как будто он видит меня впервые.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как краснею.

— Ничего, — говорит он, и уголки его губ поднимаются в улыбке. — Просто наблюдаю за специалистом высочайшего класса за работой.

Мы так и не починили лодку. Но мы смеялись, спорили, придумывали нелепые планы по её спасению. И в этих глупых, простых действиях было больше настоящей близости, чем во вчерашней страсти. Потому что страсть — это взрыв. А это — будни. Возможность быть глупыми, неумелыми, смешными друг с другом. И это оказывается самым ценным.

День тянется лениво. Мы читаем у печки, он показывает мне старые книги на полках. Мы снова готовим, уже лучше скоординировавшись. Говорим ни о чём: о книгах, о фильмах. Мы избегаем тем работы, банка, прошлого. Это наш временный иммунитет. Наша заповедная зона.

Вернувшись в домик, мы снова оказываемся в постели. Но теперь нет той лихорадочной спешки. Есть медленное, внимательное изучение. Мы узнаем друг друга заново, без торопливости, наслаждаясь каждой секундой. И это не менее сильно. Это даже сильнее. Потому что