Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

— Роман, слушайте внимательно. Только что из моего кабинета вышел молодой человек. Примерно двадцать пять, рост около ста восьмидесяти, темные волосы, в мятой черной куртке и белых кроссовках. Он — персона нон грата. Немедленно разошлите его фото по всем постам. В здание его не пускать ни под каким предлогом. При попытке проникновения — задержание силами охраны и немедленный вызов полиции. Основание — попытка шантажа и угрозы. Инструкция понятна?

— Так точно, Людмила Игоревна. Будет сделано. Фото с камер уже выгружаем.

— Спасибо.

Кладу трубку. Первый периметр закрыт. Теперь второй. Самый сложный.

Набираю номер. Он поднимает трубку после первого гудка.

— Люся.

Его голос — как всегда, глухой раскат грома где-то за горизонтом. В нем сейчас нет той мягкости, что была за городом. Есть привычная собранность. И что-то еще… настороженность.

Я не позволяю дрожи просочиться в голос. Говорю четко, как доклад.

— Твой сын только что был у меня в кабинете. Представился. Сказал, что хотел посмотреть на меня. Попытался шантажировать — угрожал разглашением наших отношений и распространением порочащей информации. Я его выгнала. Пригрозила диктофоном и адвокатом. Служба безопасности филиала получила его фото и инструкции не пускать. Будь готов. Он сейчас в ярости и, скорее всего, побежит к тебе.

На том конце провода — мертвая тишина. Длится она три, четыре, пять секунд. Потом слышу короткий, резкий выдох. Не вздох. Скорее, звук, с которым отводят затвор у пистолета, готовя его к стрельбе.

— Понял. — Всего одно слово. Но в нем — сталь, лед и обещание ответа. — Ты не ранена?

Вопрос застает врасплох. Не «что он говорил?», не «как ты отреагировала?», а «ты не ранена?». Как будто речь о физическом нападении. А может, он прав. Нападение и было.

— Нет, — отвечаю я. — Не ранена. Но территория подверглась обстрелу.

Он почти смеется. Коротко, беззвучно. Чёрный юмор.

— Держи периметр. Я беру эту угрозу на себя. Больше он к тебе не подойдет.

— Надеюсь. А то мне придется его действительно задержать. И потом объяснять полиции, почему сын председателя совета директоров пытался шантажировать управляющую. Не лучший пиар для банка.

— Не придется, — его голос становится непроницаемым. — Я все закрою. Работай.

Связь прерывается. Я кладу телефон. Смотрю на свой ежедневник. На нарисованного кита. Идиллия кончилась. До свидания, тишина после бури. Начинается новая буря. И мы с Валерием, как всегда, стоим в самом ее центре.

Я открываю нижний ящик стола, где лежит секретная пачка сигарет для самых крайних случаев. Достаю одну, прикуриваю от настольной зажигалки, делаю первую глубокую затяжку. Дым стелется по кабинету, нарушая все корпоративные правила.

Ко мне пришел враг. Личный враг моего… моего чего? Любовника? Партнера? Союзника? Неважно. Он пришел на мою землю. И я его не пропустила.

Глава 41. Отцовский урок

Горский

«Твой сын… шантажировать… выгнала …»

Каждое слово — гвоздь, вбитый в крышку гроба тех немногих иллюзий, что я еще питал. Детских иллюзий о том, что где-то в глубине этого испорченного, слабого создания все еще тлеет искра чего-то, что можно спасти. Нет. Там не тлеет, там разгорается только злоба. Та же, что и у его матери. Злоба загнанного в угол парня, который винит в своей неустроенности весь мир, но в первую очередь того, кто дал ему жизнь. И слишком много денег.

Я кладу трубку. Пальцы сухие, холодные. Не дрожат. Они уже давно разучились дрожать от личных потрясений. Бизнес-потрясения — другое дело, там адреналин чистый, как спирт. А это — как грязный осадок на дне стакана. Горький, тошнотворный.

Отодвигаю от себя папку с финансовым прогнозом. Цифры, которые минуту назад имели смысл, теперь — просто черные муравьи на белом поле. Мозг переключился. Перешел с режима «стратег» на режим «охотник». И добыча — мой собственный сын.

Он приедет. Не сомневаюсь. Людмила его унизила, выставила дураком. Он не сможет переварить это поражение. Ему нужно будет прибежать сюда, выплеснуть свою злобу, доказать, что он все еще может хоть как-то на меня влиять. Через оскорбления, через попытку задеть за живое. Он, как и Ирина, думает, что мое живое — это они. Они ошибаются. Мое живое теперь — это тихий голос в трубке, говорящий «территория подверглась обстрелу».

Проходит сорок минут. Дверь в приемную распахивается без стука. Вот он.

Сергей вваливается в кабинет, как ураган дешевой бравады и дорогого парфюма, перебивающего запах чего-то сладковато-химического. Лицо красное, глаза бегающие, но в них — лихорадочный блеск самооправдания.

— Ну что, папа, поздравляю! — он начинает сразу, с порога, стараясь занять пространство своим криком. — Ты нашел себе равную! Ну, тип… Крутая тётка, ничего не скажешь. Худая, злая… В глаз тебе, наверное, плюется, когда вы трахаетесь? Я бы с такой тоже позабавился, понимаю тебя! Экстрим, однако!

Он останавливается посреди кабинета, тяжело дыша. Ждет реакции. Ждет, что я начну оправдываться, кричать, может, даже попрошу прощения за то, что она его выставила. Он разыгрывает сцену из дешевой драмы, где отец-олигарх прячет любовницу от семьи.

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Не спеша. Каждое движение осознанное, плавное. Я приближаюсь, как хирург к операционному столу. Холодно, без эмоций.

Он замечает мое выражение лица, и его развязность на миг дает трещину.

Я останавливаюсь в полуметре от него.

— Что, пап? — он пытается ухмыльнуться, но получается гримаса. — Молчишь? Стыдно стало, что сын твою шлю…

Я не даю ему договорить.

Моя рука поднимается не от гнева. Гнев — это горячо, импульсивно. Это было бы прощением. Нет. Моя рука поднимается от холодного, кристаллического презрения. От глубокой, окончательной оценки: ты — мусор. И ты осмелился прикоснуться к чему-то чистому.

Удар открытой ладонью. Звонкий, хлесткий, унизительный. Звук, как щелчок бича, разрывает тишину кабинета.

Сергей пошатывается, хватается рукой за щеку. Глаза становятся круглыми от непонимания, от шока. Он ожидал всего, но не этого. Не публичной, отцовской пощечины в 26 лет.

— Теперь слушай, — мой голос тихий. Настолько тихий, что ему приходится замирать, чтобы расслышать. — Ты перешёл все границы. Последние, какие только могли существовать. Ты полез в мою жизнь. Ты пришел на ее территорию. Ты оскорбил женщину, которая в десять раз лучше, умнее и чище, чем ты и твоя мать, вместе взятые. Ты думал, это игра? Ты думал, ты можешь шантажировать? Угрожать?

Я делаю шаг вперед. Он невольно отступает.

— С сегодняшнего дня, — продолжаю я, отчеканивая каждое слово, как приговор, — твое содержание сокращается еще вдвое. Все программы помощи, все клиники, все переговоры с твоими «друзьями» — аннулированы. Ты