Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

— Да. Но это было единственное, что можно было сделать быстро и наверняка. Не защищать его. Изолировать его. Чтобы защитить вас.

Она поворачивает голову, смотрит на меня. В свете фонаря ее лицо кажется очень бледным.

— Ты не жалеешь?

Вопрос неожиданный и точный, как укол.

— Жалею, — отвечаю я честно. — Жалею, что не сделал этого раньше. Жалею, что позволил ситуации дойти до такого. Жалею, что не смог воспитать сына, и он стал оружием в руках его матери и угрозой для… для тебя. Но не жалею о самом решении. Иногда, чтобы спасти одно, приходится отрезать другое. Даже если оно плоть от плоти. И теперь ты знаешь, что имеешь дело с человеком, чей самый большой провал носит его фамилию.

Она вздыхает. Звук усталый, но в нем уже нет ярости.

— Я знаю. И я выбираю тебя не вопреки, а вместе с этим грузом. Но если этот груз снова ударит по Яне — я уйду. Сразу.

Она выходит из машины и, не оглядываясь, возвращается на работу. Я сижу еще несколько минут, глядя на свет в окне её кабинета.

Угроза нейтрализована не силой оружия, а силой закона, денег и неумолимой логики. Теперь предстоит самое сложное — не строить оборону, а строить мост. Мост между ее миром и моим, который, как она теперь знает, может быть очень жестоким местом. Но она не отступила. Она приняла правила. И дала шанс.

Глава 44. Мост

Люся

Следующая неделя пролетает как один длинный день. Работа — дом — короткие сообщения с Валерием вечером. Мы не обсуждаем Сергея, Ирину или сплетни. Мы говорим о том, что смешно, что раздражает, о книге, которую я никак не дочитаю.

Вечер пятницы наступает как естественное продолжение всего, что было до этого. Логичный следующий шаг. Яна выпросилась к Игорю до вечера субботы — у них свои планы отца и дочки. Собирая вещи, она бросает на меня взгляд.

— Ты с ним увидишься?

Прямота, как всегда, бьет в лоб. Я не вру. Киваю.

— Угу.

— Ну ок. — Она застегивает рюкзак. — Только, мам… будь осторожна.

— В каком смысле? — настораживаюсь я.

Она пожимает плечами, не глядя на меня.

— Не знаю. Просто… будь. Ты же у нас одна.

В ее голосе нет ревности. Есть та самая взрослая, нахватанная от меня же осторожность. И любовь. Громадная, необъятная, от которой у меня комок встает в горле.

— Я буду, — говорю тихо, обнимая ее. — Обещаю.

Я собираюсь дольше обычного, но не для того, чтобы соблазнить, а чтобы быть собой. Я выбираю простое платье из мягкой темно-синей шерсти, в котором удобно и тепло.

Еду к нему сама. Консьержка пропускает меня сразу, видимо, предупрежденная о визите. Я стою перед дверью, вспоминая, как несколько дней назад, разъярённая, колотила в неё. Собираюсь нажать кнопку звонка, но дверь открывается. Валерий встречает меня долгим, глубоким взглядом, который сканирует мое лицо, будто ищет следы сомнений. Я целую его в щеку. И тогда в его глазах появляется что-то, от чего у меня внутри сладко и тепло сжимается.

Я захожу в дом, и на меня обрушивается воспоминание о недавнем тяжёлом разговоре здесь. Нет. Я не буду думать об этом сейчас. Этот день только наш.

Из кухни доносятся запахи.

— Ты готовил? — удивляюсь я, снимая пальто.

— Готовлю, — поправляет он, помогая мне. — Вернее, собираюсь. И не один. Я не обещаю кулинарного шедевра, но попробовать приготовить что-то вместе — хочу.

В кухне на столе разложены продукты: пачка пасты, банки с томатами в собственном соку, лук, чеснок, зелень. Все просто. Доступно. Это не попытка поразить. Это приглашение.

— Я готова на подвиги, — говорю я, и мы оба смеемся. Легко, искренне. Звук смеха в этих стенах кажется волшебством.

Мы готовим. Он уверенно режет лук тонкими полукольцами, я давлю чеснок. Он ставит кастрюлю с водой, я разогреваю оливковое масло на сковороде. Разговариваем о пустяках: о дурацком отчете, который ему прислали, о том, как Яна пыталась объяснить мне теорию относительности на пальцах. Но каждый жест, каждое случайное прикосновение локтя к локтю, когда мы одновременно тянемся за солью, наполнены тихим, радостным смыслом.

Это и есть счастье, понимаю я с внезапной, ослепительной ясностью. Тихое, бытовое, сотканное из запахов чеснока и томатов, из плеска воды в кастрюле, из нашего совместного, сосредоточенного молчания над сковородкой. Это и есть та самая «нормальность», о которой мы оба, кажется, забыли.

За ужином, при свечах, с бокалом простого красного вина, разговор сам собой уходит глубже. Не потому что мы решили «поговорить по душам», а потому что наступил момент.

Он спрашивает о Яне. И я рассказываю о ней, как о самом интересном человеке в моей жизни. О ее сарказме, который появился лет в пять. О том, как она в восемь лет заявила, что брак — это экономически невыгодный институт. О ее взрослой, не по годам, мудрости, которая прорезается сквозь подростковый цинизм. Говорю, и чувствую, как расправляется душа.

Потом, после паузы, сама, без его вопросов, говорю о ее отце. Впервые за долгие годы я произношу вслух имя не Игорь, а Николай. Рассказываю историю не как трагедию, а как горький, поучительный факт моей биографии.

— Я была глупой, конечно. Ослепленной. Думала, что первая любовь, свадьба, белое платье — это финал. А оказалось, что это всего лишь пролог к очень грязной истории, — говорю я, глядя на пламя свечи, отражающееся в темном вине. — Меня «поздравили» вечером после свадьбы. Прислали фото. Очень откровенные. Сделанные за три дня до нашего бракосочетания. И гадкое, подробное сообщение. Мир рухнул в одно мгновение. Я осталась на руинах одна, с двумя полосками на тесте и с ощущением, что я — полная дура, которая не разглядела человека в упор.

Я делаю глоток вина. Оно кажется горьким.

— Самое страшное было не его предательство, — продолжаю я. — А тотальный крах веры в себя. В свою способность видеть, чувствовать, выбирать. Я оставила ребенка не из любви к Николаю. А из любви к этой маленькой, невинной жизни внутри. И из какого-то упрямого, злого желания доказать — себе, ему, всему миру — что его подлость меня не сломает. Что я построю для своего ребенка хорошую жизнь. Вопреки.

Потом я рассказываю об Игоре. О друге, который стал гаванью. О его тихой, безнадежной любви, на которую у меня не было ответа. О благодарности, которая так и не переросла в страсть. И о его измене, которая ударила не по сердцу