Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

— Папа, ты не можешь… — в его голосе — панический визг.

— Могу, — перебиваю я. — И это еще не все. Если твоя тень появится в радиусе километра от нее — ты останешься без последнего гроша. И у тебя появятся проблемы с законом, самые настоящие. Те, от которых не отмажешься деньгами. Потому что я лично их организую. Ты понял меня? Не как отец. Как человек, у которого достаточно власти, чтобы стереть тебя в порошок, даже не запачкав рук.

Он смотрит на меня, и в его глазах наконец-то проступает не детская обида, а животный, примитивный страх. Страх перед силой, которую он всегда презирал, но которой не может противостоять. Он видит, что отец исчез. Остался только Горский. И Горский не шутит.

— Ты… ты из-за этой… — он задыхается.

— Не смей, — мой голос становится еще тише, еще опаснее. — Никогда больше не смей говорить о ней. Ее имя для тебя не существует. Ее мир для тебя закрыт. Навсегда. Теперь — вон. И забудь дорогу сюда. До следующего перевода. Он будет ровно через месяц. Если я не передумаю.

Он стоит еще секунду, затем, не сказав больше ни слова, разворачивается и почти бежит к двери. Плечи ссутулены, поза жалкая, униженная. Дверь захлопывается.

Я возвращаюсь к столу. Сажусь. Смотрю на свои руки. Та самая ладонь, что ударила его, лежит на столешнице. Она не горит. Она холодная. Я не чувствую ни боли, ни сожаления. Чувствую глухую, бездонную пустоту. Как будто в груди вырубили последний слабый свет, который по какой-то глупой привычке еще называли «надеждой».

Но вместе с пустотой приходит и странное облегчение. Как после ампутации гангренозной конечности. Больно, кроваво, навсегда. Зато яд перестает отравлять организм. Я наконец-то сделал то, что должен был сделать годы назад. Отделил себя от их токсичного болота. Порвал последние, гнилые нити.

Я выбрал сторону. Я выбрал свет, а не тень. И теперь должен быть готов защищать этот свет от всего, что попытается его поглотить. Сергей — только первый, самый очевидный выпад.

Мой телефон вибрирует на столе. Экран светится именем: «Ирина». Как по расписанию.

Я смотрю на эту вибрацию. Принимаю вызов. Не говорю ни слова.

В наушниках — ее голос, срывающийся на крик, влажный от слез, полный патологической ненависти, которую она выдает за материнскую боль.

— Валерий! Что ты наделал?! Что ты сказал сыну?! Он только что звонил, он в истерике, он рыдает! Ты ударил его?! ИЗ-ЗА НЕЕ?! Ты предпочел эту стерву, эту авантюристку, своему родному ребенку?! Ты с ума сошел! Я не позволю! Я всем расскажу, кто ты на самом деле! Я…

Я слушаю. Просто слушаю. Пока она не делает паузу, чтобы перевести дух. Тогда я говорю ровным, лишенным всякой эмоциональной окраски, голосом. Голос судьи, зачитывающего вердикт.

— Ирина, — произношу я ее имя, и оно звучит как что-то постороннее, чужое. — Если ты еще раз позволишь себе позвонить мне или попытаешься повлиять на Сергея, я аннулирую и твой ежемесячный платеж. Полностью. Навсегда. И передам в суд и своему адвокату весь архив переписок и записей, где ты подробно инструктировала его, как саботировать лечение и вымогать у меня больше денег. Ты получишь ноль. И общественный позор. Твое воспитание привело его к тому, к чему привело. Теперь — молчи. И не мешай мне убирать последствия. Последний раз говорю это как человек, который когда-то был твоим мужем. В следующий раз буду говорить как юрист.

Я не жду ответа. Кладу трубку.

Тишина снова заполняет кабинет. Но теперь она другая — чистая и стерильная, как в операционной после удаления опухоли.

Я набираю номер Люси. Она поднимает почти сразу.

— Вопрос с сыном закрыт, — говорю я без предисловий. — Навсегда. Ты сделала все правильно.

Она что-то отвечает. Ее голос — острый, живой контраст тому липкому хаосу, что только что пытался ворваться в мою жизнь.

Мир разделился. На «до» и «после». И в мире «после» есть она. И ее безопасность, ее спокойствие — теперь мой главный приоритет.

Глава 42. Мишень — Яна

Люся

Прошло три дня. Три дня странного, зыбкого затишья.

Работа засасывает с головой: разгребаю последствия отстранения Трунина, провожу совещания, подписываю бумаги. Филиал живет в состоянии легкой паранойи — после моего приказа по безопасности все охранники ходят с такими лицами, будто ожидают штурма боевиков, а не визита одного сопливого мажора. Но это хорошо. Это означает, что периметр закрыт.

Валерий молчит. Ни одного сообщения, ни одного звонка. И я понимаю это молчание. Он ведет свою операцию по нейтрализации угрозы, и в такие моменты мужчины его типа уходят в тишину. Я не пишу ему первой. Я жду.

В этой странной паузе нет тревоги — есть лишь холодное, аналитическое ожидание. Я ему доверяю. Не потому что он рыцарь на белом коне, а потому что он стратег. А стратеги не проигрывают битвы, которые сами же и начинают. Он дал слово, что Сергей больше не подойдет. Я верю, что он сделает для этого все необходимое. Пусть даже это «все необходимое» будет жестоким. Мне от этого не по себе, но я не ребенок. Я знаю, как устроен мир за стенами моего уютного филиала и нашей пока еще хрупкой идиллии.

Вечер. Я возвращаюсь домой, сбрасываю каблуки у порога. Тишина. Обычно Яна или у себя с ноутбуком, или на кухне что-то жует, напевая под нос.

— Яна, я дома!

— На кухне!

Голос у нее ровный, но какой-то… перегруженный. Как будто она только что закончила очень важный и неприятный разговор.

Я прохожу на кухню. Она сидит за столом, упершись подбородком в кулак. Перед ней стоит кружка чая, уже остывшего. Она не смотрит в телефон. Она смотрит в стену, и ее взгляд — не детский. Это взгляд взрослого человека, который только что столкнулся с чем-то гадким и теперь решает, что с этим делать.

— Привет, солнце, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Что-то случилось?

— Мам! Ты не поверишь! Ко мне у школы сегодня какой-то тип подкатил!

Ледяная игла, знакомая и уже ненавистная, вонзается мне под лопатку и замирает там. Всё внутри мгновенно сжимается, готовясь к удару. Но лицо я сохраняю спокойным. Сажусь напротив нее.

— Какой тип? Опиши.

— Ну… Молодой. Вроде. Но обалдевший какой-то. В дорогой куртке, а вроде из