Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

из-за угла и направились к третьей колонне. Если кто-то потом будет расспрашивать про даму с тростью, которая покупала билеты до Гринвича, никто не свяжет её с двумя путницами в простых шалях.

У колонны уже собирались другие пассажиры: полная женщина в выцветшем платье, с огромной корзиной на руках; худой мужчина в потёртом сюртуке, похожий на клерка или мелкого торговца; молодая пара, явно молодожёны, они держались за руки и смотрели друг на друга так, словно вокруг никого не существовало.

Дилижанс подали точно в срок. Громоздкий, скрипучий, выкрашенный в грязно-жёлтый цвет, с облезлой надписью «Гринвич» на боку. Кучер, краснолицый толстяк в засаленном картузе спрыгнул с козел и распахнул дверцу.

— Занимаем места, господа! Отправляемся через пять минут, ждать никого не будем!

Началась суета. Полная женщина протиснулась внутрь первой, охая и кряхтя, её корзина застряла в дверном проёме, и кучеру пришлось помогать. За ней молодожёны. Мэри вопросительно посмотрела на меня.

— Иди, — кивнула я. — Я за тобой.

Забраться в дилижанс с больной ногой оказалось непросто. Ступенька была высокой, узкой, и когда я попыталась подтянуться, держась за поручень, нога подвернулась, боль вспыхнула от щиколотки до колена. Я охнула, ухватилась за дверцу, чтобы не упасть.

— Позвольте, мэм.

Худой мужчина в потёртом сюртуке, который ещё не сел, шагнул вперёд и подхватил меня под локоть, уверенной рукой. Помог подняться, придержал, пока я устраивалась на свободном месте у окна.

— Благодарю, — выдохнула я.

— Пустяки. — Он поднялся следом, сел напротив и больше не смотрел в мою сторону.

Внутри дилижанса было тесно, душно и темно. Два узких сиденья, обитых потёртой кожей, друг напротив друга. Окошки маленькие, с грязными стёклами. Полная женщина заняла почти половину нашего сиденья, её корзина упиралась мне в бок. Мэри сидела рядом, бледная, с расширенными глазами, для неё всё это было впервые. Первая поездка дальше соседней деревни. Первый дилижанс. Первый шаг в неизвестность.

Кучер хлопнул дверцей. Свистнул кнут, лошади тронулись, и дилижанс качнулся, заскрипел, покатился по мощёному двору.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Первый этап позади. Дартфорд остался позади. Роксбери-холл остался позади. Колин… Колин ещё не знает, что его жена сбежала. Он в Суссексе, охотится или играет в карты, или делает что-то ещё, чем занимаются джентльмены в гостях. Он вернётся вечером, может, завтра утром. Войдёт в дом. Спросит: «Где миледи?» И тогда…

Тогда начнётся охота.

Но до этого ещё несколько часов. Может, полдня. Может, целая ночь, если повезёт. И за это время мне нужно добраться до Лондона, найти жильё, спрятаться. Стать невидимой.

Миссис Грей. Вдова из провинции. Никто…

Дорога до Гринвича заняла почти четыре часа. Четыре часа тряски, скрипа, духоты. Дилижанс раскачивался на ухабах, как корабль в шторм, и к концу первого часа меня начало мутить. Корзина женщины врезалась в бок при каждом толчке, запах её пота смешивался с запахом кожи сидений и дорожной пыли, проникавшей сквозь щели в дверцах.

Попутчики, к счастью, оказались неразговорчивыми.

Полная женщина, она представилась миссис Пиготт, везла корзину с домашними пирогами дочери в Гринвич. Она рассказала об этом в первые пять минут, потом ещё раз, потом ещё, и, наконец, задремала, уронив голову на грудь и тихонько похрапывая. Молодожёны — мистер и миссис Харт, как я узнала позже — были слишком поглощены друг другом, чтобы замечать окружающих. Они шептались, хихикали, переплетали пальцы, и от их счастья, такого простого и очевидного, у меня щемило сердце.

Худой мужчина, чьего имени я так и не узнала, достал из саквояжа потрёпанную книгу и погрузился в чтение, не обращая внимания ни на тряску, ни на храп миссис Пиготт. Изредка он поднимал глаза и смотрел в окно пустым, отсутствующим взглядом человека, который давно перестал замечать дорогу.

Мэри сидела, вцепившись в край сиденья побелевшими пальцами. Её лицо было зеленоватым, губы сжаты в тонкую линию. Я взяла её руку в свою, сжала.

— Потерпи, — шепнула я. — Скоро приедем.

Она кивнула, не разжимая губ. Бедная Мэри. Для неё эта поездка была испытанием не меньшим, чем для меня. Всю жизнь она прожила в пределах нескольких миль от того места, где родилась. Деревня, поместье, иногда соседний городок на ярмарку. И вот теперь дилижанс, незнакомые люди, дорога в неизвестность.

Гринвич встретил нас шумом, суетой и запахом реки.

Дилижанс остановился на небольшой площади у причала, и когда кучер распахнул дверцу, в лицо ударил свежий, влажный ветер, пахнущий водорослями, рыбой и чем-то горьковатым, дымом, наверное. Я выбралась наружу, опираясь на руку Мэри, и замерла, оглядываясь.

Река. Темза. Я видела её впервые: широкую, серо-зелёную, усеянную лодками и баржами. На другом берегу, в дымке, виднелись очертания Лондона: шпили церквей, крыши домов, уходящие за горизонт. Так близко и так далеко.

— Паром на Лондон! — кричал кто-то у причала. — Паром на Лондон, два пенса, последний рейс до заката!

Два пенса. Ничтожная сумма. Но река… Я посмотрела на лодки, качающиеся у причала, на мутную воду, в которой плавал мусор, и почувствовала, как сжимается желудок.

— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть. — Вон там карета до Лондона. Через мост. Два шиллинга.

Два шиллинга против двух пенсов. Но по мосту, по твёрдой земле. Без качки, без брызг, без риска опрокинуться в эту грязную воду.

— Идём.

Карета оказалась не лучше дилижанса, такая же тесная, такая же скрипучая. Но теперь нас было всего трое: я, Мэри и пожилой джентльмен в потёртом парике, который сразу уснул и проспал всю дорогу. И ехали мы недолго, меньше часа, через Лондонский мост, по узким улочкам, всё глубже в сердце города.

Лондон.

Я думала, что готова. Читала о нём в газетах, вспоминала обрывочные рассказы, из памяти Катрин. Но реальность оказалась… другой. Огромной. Оглушительной. Невозможной.

Шум ударил первым, какофония звуков, от которой хотелось закрыть уши и спрятаться. Грохот колёс по булыжнику, крики торговцев, лай собак, мычание коров, которых гнали по улице, звон молотков из какой-то мастерской, детский плач, женская ругань, мужской хохот. Всё это сливалось в один непрерывный гул, который заполнял голову, не оставляя места мыслям.

Потом запахи. Господи, запахи. Навоз, гниющие отбросы, человеческие нечистоты, дым из сотен труб, жареное мясо, кислое пиво, что-то сладкое и тошнотворное, может, гниющие фрукты, может, мёртвая крыса в канаве. Всё смешивалось, налипало на кожу, забивалось в ноздри. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало.

И люди. Толпы, такие,