Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Это не кража, думала я, прикрывая за собой дверь кабинета. Это возврат долга. То, что причиталось мне с самого начала.

Корзинка оттягивала руку — гроссбух и мешочек с золотом весили немало, но снаружи ничего не было заметно: пяльцы и нитки надёжно скрывали содержимое. Просто хозяйка дома несёт своё рукоделие. Что может быть невиннее?

Коридор был пуст. Я шла обратно тем же путём — мимо гостиной, мимо библиотеки, и тяжесть золота напоминала о себе с каждым шагом. Странное чувство: ещё час назад я была нищей, зависимой от милости мужа, а теперь несла в этой скромной корзинке больше денег, чем большинство людей видели за всю жизнь.

Впереди показался холл, залитый светом из высоких окон, и я уже видела входную дверь, уже представляла, как толкну её и выйду на крыльцо, когда заметила движение справа.

Миссис Хэдсон.

Она стояла между мной и выходом: прямая, неподвижная, со сложенными на груди руками. Словно ждала. Её взгляд скользнул по мне, задержался на корзинке в моей руке, и я увидела, как чуть дрогнули её брови. Не подозрение ещё, но вопрос. Зачем хозяйке рукоделие, если она собралась на прогулку?

— Миледи. — Голос ровный, холодный. — Что вы делаете? Вам нельзя выходить. Доктор велел полный покой. Я должна сообщить милорду…

— Прочь с дороги.

Мой собственный голос удивил меня. Низкий, холодный, незнакомый. Голос, которого у Катрин никогда не было. Голос женщины, которой нечего терять.

Миссис Хэдсон отступила. Я видела в её глазах что-то похожее на растерянность, на страх. Эта женщина, которая три года смотрела сквозь Катрин, как сквозь пустое место, которая знала о синяках и молчала, которая слышала крики за закрытыми дверями и отворачивалась — она не знала, что делать. Впервые за три года.

Я прошла мимо неё и толкнула входную дверь.

Яркое солнце ударило в лицо. После полумрака дома оно казалось почти осязаемым, и я остановилась на крыльце, зажмурившись, позволяя теплу коснуться век, щёк, лба. Ветер шевелил волосы, откуда-то из сада доносился запах свежескошенной травы. Где-то пела птица, заливисто и беззаботно, как будто это был обычный майский день, как будто ничего особенного не происходило.

Я открыла глаза и пошла через парадную лужайку. Трость в одной руке, корзинка в другой — неудобно, но я не останавливалась. Не оглядывалась. Мимо клумб, мимо фонтана, где каменный амур целился из лука в равнодушное небо, мимо старых лип, бросавших на траву кружевные тени.

Чугунные, с вензелями Сандерсов ворота стояли открытыми, и за ними, в тени раскидистого дуба, ждала Мэри.

Она тотчас бросилась ко мне, едва я переступила ограду.

— Миледи! Я уже думала… боялась, что что-то случилось, что вы не придёте.

— Всё в порядке. — Я передала ей корзинку. — Идём. Нельзя терять время…

Телега ждала чуть дальше по дороге, простая крестьянская телега, запряжённая гнедой лошадью. На козлах сидел угрюмый мужчина в потрёпанном картузе. Джеб Хокинс не повернул головы, когда мы приблизились. Не поздоровался. Просто ждал, жуя соломинку и глядя куда-то вдаль.

Телега была жёсткой и неудобной — голые доски, охапка сена вместо сиденья. Не карета, достойная виконтессы. Но когда Мэри помогла мне забраться, когда я опустилась на это сено, пахнущее летом и пылью, — мне показалось, что я никогда в жизни не сидела удобнее.

Джеб щёлкнул вожжами. Лошадь фыркнула и тронулась. Телега качнулась, заскрипела, колёса застучали по ухабистой дороге.

Я обернулась только один раз. Роксбери-холл возвышался на холме — величественный, прекрасный в лучах майского солнца. Каменные стены, увитые плющом. Башенки. Блестящие окна. Парадное крыльцо с белыми колоннами. Издалека он казался сказочным замком, домом из тех историй, что рассказывают детям на ночь.

Дом, который должен был стать моим. Клетка, которая чуть не стала моей могилой.

Дорога повернула, и он исчез за деревьями — медленно, постепенно, словно тонул в зелёном море листвы. Сначала скрылись башенки, потом крыша, потом последний проблеск окна. И всё. Ничего не осталось. Только дорога впереди, только поля по обе стороны, только небо над головой.

Я отвернулась и больше не оглядывалась.

— До Лондона часов десять, — проговорил возничий, не оборачиваясь. — К ночи будем, если дорога не раскиснет.

Десять часов. Десять часов на этой телеге, по этой дороге, мимо деревень, где любой может запомнить женщину с тростью и служанку. Колин вернётся в конце дня. Обнаружит пропажу. Начнёт искать. И первым делом расспросит местных — не видел ли кто его жену? Не проезжала ли телега с двумя женщинами?

Джеб Хокинс возит шерсть в Лондон. Это знают все в округе. След приведёт прямо к нему, а от него ко мне.

— Нет, — сказала я. — Не в Лондон.

Джеб чуть повернул голову: первое движение с тех пор, как мы сели.

— Довезите нас до ближайшей почтовой станции. Там мы пересядем на карету.

Он помолчал, пожевал соломинку.

— Дартфорд. Часа три отсюда. Оттуда кареты ходят в Лондон, в Дувр, в Кентербери. Куда угодно.

Куда угодно. Именно то, что нужно. На почтовой станции толпы людей, десятки экипажей, сотни пассажиров. Там мы станем просто двумя женщинами среди многих. След оборвётся.

— Дартфорд, — кивнула я. — И если кто-нибудь будет спрашивать…

— Никого не возил, — Джеб сплюнул соломинку в пыль. — Ничего не видел. Память дырявая, что поделать.

Мэри рядом со мной тихо выдохнула, я и не заметила, что она задержала дыхание. Я накрыла её руку своей и крепко сжала. Она вздрогнула от неожиданности, но руки не отняла.

Телега тем временем покачивалась на ухабах, и я постепенно привыкала к этому ритму: скрип колёс, стук копыт, поскрипывание досок под нами. Мимо проплывали поля, живые изгороди, фермерские дома с дымком над трубами.

Солнце клонилось к западу, заливая всё вокруг густым золотым светом. Тени от деревьев вытягивались поперёк дороги, и лошадь шагала сквозь них — из света в тень, из тени в свет. Птицы пели в придорожных кустах, ветер доносил запах цветущего боярышника, и где-то вдалеке, за холмами, уже проступал силуэт церковной колокольни.

Дартфорд. А оттуда Лондон. И впереди меня ждала борьба. Впереди ждала свобода…

Глава 11

Дартфорд показался из-за поворота около полудня — россыпь серых крыш, церковная колокольня, дым из труб, поднимающийся в бледное небо. После трёх