Нина. Ожог сердца - Виктория Борисовна Волкова

Тут море другое. Не похоже на наше Черное. На наше посмотришь, и душа поет от счастья. Или это с детства якоря. Когда едешь в поезде в лагерь, ждешь. И вот оно показалось!

Или наше всегда роднее?

Прислонившись к стене, вспоминаю, как радостно верещала Ирочка, когда пару лет назад мы ездили в Анапу. И Коля нес ее на руках в воду.

Вытираю слезы, бегущие по щекам. Ничего, кажется, моим испытаниям подходит конец. Если этот самый шейх Рашид окажется нормальным человеком, то, может, отправит меня в Москву, или хотя бы отвезет в Российское посольство. Интересно, у Реджистана налажены с нами дипломатические отношения?

И как я умудрилась попасть в Реджистан, если возвращалась в Дубай? Много вопросов.

Перед глазами тут же встает пустыня, синее небо и бегущее по горизонту солнце. Песок, по которому ползут красные блики. Сухое дерево вдалеке. И злое лицо старика, которому меня подарили.

От страшных воспоминаний обдает жаром. В глазах темнеет, а ноги подкашиваются.

«Только бы не завалиться. Сама встать не смогу, — хватаюсь обеими руками за спинку кровати. — Всего один шаг до нее. Это я как дура обходила вокруг!» — пытаюсь сосредоточиться.

Стараюсь выровнять дыхание, осторожно ступаю к кровати. И из последних сил опускаюсь на постель. Прикрываю глаза, пытаясь справиться со слабостью и тошнотой.

И тут же слышу за спиной строгий надменный баритон.

— Зачем вы встали? Кто позволил?

Глава 32

Эта женщина… Европейка. Красивая очень.

Из-за нее я вторые сутки не сплю. Сразу по возвращению из Дубая переоделся, оседлал любимого Мая и умчался в пустыню. Не знаю, как охрана за мной успела. Я не оглядывался. Мой верблюд летел по барханам до самого лагеря.

И только тут, в пустыне, я вздохнул свободно. На пару часов забыл о красавице-блондинке. А потом снова накрыло.

Снова вижу прекрасную женщину, лежащую на сиденье в моем лимузине. Снова несу ее на руках на женскую половину дворца. Снова раздаю указания.

Лишь бы спасти чужестранку. О стране пекусь, не о себе. Иначе, на наш регион падет несмываемый позор. Женщин похищают, продают в рабство… Пора найти всех причастных и положить этому конец.

Ну кому я вру? Ладно другим! Но себе не пристало.

Сажусь на едва теплый песок, смотрю, как в пустыне занимается рассвет. И кажется, нет ничего лучше в жизни, чем вот так сидеть. Лениво размышлять о делах и о жизни. Строить планы в лучах восходящего солнца. Пальцы непроизвольно зачерпывают песок. Выпускаю его из пригоршни тонкой струйкой и пытаюсь разобраться в себе.

Эта женщина запала мне в душу. Можно сделать ее своей. Но нельзя. У нее семья и дети. Она сама так сказала, когда бредила. Просила отправить домой.

Отправлю. При первой же возможности. Нечего выводить меня из равновесия! Хотя сама блондинка не виновата, что так на меня действует. Это наркотик какой-то! Лучше держаться подальше.

«Хотя… Опять вранье!» — усмехнувшись, хватаю за спинку маленькую ящерку. Вот бы ее показать Ясмин, моей глазастой дочери. Плевать на тот английский. Главное испытание она прошла. Доказала свою доброту и честность. Настоящая королева!

Тянусь к телефону. И тут же кладу его обратно в карман. Тут связи нет. Только если гонца отослать.

«С ящеркой?» — усмехаюсь я. И снова думаю о чужестранке.

Как же мне завоевать эту женщину? Что сделать, чтобы она на короткий срок согласилась бы забыть о семье и долге? Подарить ей бриллианты и дом где-нибудь в Лондоне? Тут никто не устоит. Увезти ее на месяц или чуть больше. Закрутить роман, пока не надоест. Провести весну в Англии. Посетить скачки и какие-нибудь светские рауты. С такой женщиной не стыдно и на бал заявиться. Кто там прислал приглашения? Надо узнать у секретаря.

Обычно я далек от светской жизни. Раньше часто бывал с Альфинур в Европе. Жене нравилось посещать приемы и скачки. А я желал угодить. Вот только потом она заболела. Слегла и больше уже не встала. Где-то подхватила скоротечное воспаление легких и умерла через неделю, к моему бесконечному горю.

С тех пор я веду жизнь затворника. Не хочу видеть людей, которые раньше знали и любили мою Альфинур, а теперь стараются подсунуть мне своих дочерей и племянниц. Скотство какое-то, честное слово.

Вне себя от гнева сжимаю кулаки и, подскочив на ноги, бреду в белый шатер с моим личным штандартом.

— Отправь гонца домой, — приказываю Акиму, своему секретарю. — Пусть узнает, в каком состоянии находится наша гостья, и немедленно возвращается назад.

— Это срочный вопрос? До утра не терпит? — с поклоном уточняет Аким.

— Да, очень срочный, — киваю я, укладываясь на походную кровать. Накрываюсь верблюжьим покрывалом, закрываю глаза и сам себя корю.

«Одному в пустыне небезопасно. А ты отправил человека. Абсолютно преданного тебе человека с пустяковым поручением. Кто тебе эта женщина, что ты подверг опасности жизнь твоего воина?» — пеняет мне здравый смысл голосом деда.

Не знаю. Нет у меня ответа. Вот только думать я могу лишь о ней. Околдовала? Навряд ли! Я передал ее врачам в спутанном сознании, а сам уехал. Не смог находиться рядом. Думал, сорвусь или лопну от желания. Сбежал, как глупый суслик

Поднимаюсь с постели, выхожу из шатра и смотрю на синее небо, на огненный шар Солнца, зацепившийся за соседний бархан. Гляжу на барханы, высокие с гребешками, словно морские волны. И еле-еле переключаю поток мыслей на государственные дела.

Женщина подождет. Они всегда ждут.

Естественно, я предложу ей свое покровительство. А если она откажет, отправлю в Дубай.

«Но сначала нужно провести расследование и наказать всех причастных!» — напоминаю самому себе и, вернувшись в шатер, размышляю, на что в первую очередь запросить инвестиции. Больницу надо построить и открыть университет…

Сажусь за расчеты, просматриваю проекты, предложенные инвесторами. И ближе к полудню, когда над пустыней поднимается испепеляющий зной, засыпаю, будто в черный колодец проваливаюсь.

И просыпаюсь от криков сокола.

— Все готово, мой господин, — с поклоном входит Аким.

— Что именно? — бурчу спросонья.

— Вы же хотели поохотиться с соколами, — предупредительно поясняет помощник. — Жара спала.

— Ах да, — поднимаюсь с кровати и тут же вспоминаю. — Где гонец?

— Только что прибыл.

— Пусть войдет.

А когда небольшой щуплый паренек неуверенно входит в шатер и топчется у порога, надеваю черный бишт, расшитый золотом, поверх гандуры. Аким подает мне куфию и игаль.

— Что там? — поворачиваюсь к гонцу.

— Девушка очнулась. Она в сознании, — докладывает он запыхавшись. — Старая Лейла велела вам передать.

— Я