Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

class="p1">— Да, пью чай. Но я подумала, что… хочу попробовать кофе. И, быть может, мы все сядем с вами за ужин и… и тогда Кас всё расскажет. Потому что вы все выглядите так, будто это последняя ночь в этой квартире, я знаю эти выражения лиц и… Я хочу… То есть, мне бы хотелось… устроить последний ужин. Ну, в смысле, в этой квартире, конечно, а не вообще, — небеса, если бы можно было себя чувствовать ещё более неуютно и разломать пальцы в собственной хватке, она бы обязательно всё это сделала. — Мне нравилась эта квартира, — уже тише добавляет Эффи.

— Конечно, это даже не оговаривается! Кофе и ужин? Значит, кофе и ужин! — Равелия обводит всех присутствующих счастливым взглядом, чувствуя, как щёчки обретают цвет волос подмигнувшего ей Паскаля.

Она виртуозно избавляет свою Верховную от накатившей неловкости, хватая её за запястья и утаскивая вслед за собой на кухню, щебеча по дороге о том, что им следует заказать доставку и устроить самый настоящий праздник.

Кас чуть посмеивается, глядя на то, как солнечные лучи ложатся на гладь пролива Лонг-Айленд. И только Себастьян стоит, громом поражённый, пытаясь хоть как-то взять себя в руки. Но последние предательски дрожат, а в голове попеременно сменяют друг друга три сигнальных слова: «кофе», «последний», «ужин». Он медленно выдыхает, стараясь нормализовать сбившееся дыхание. Слишком много потрясений за один день.

— Не можешь поверить в то, что всё получилось? — Паскаль не сдерживает усмешки, замечая едва ли не побледневшего генерала. — Не распыляйся на благодарности.

— Она вспоминает его, — медленно произносит Баш.

От осознания слетают все предохранители внутри. Хаос, она вспоминает! Видара, его любимые вещи, традиции. Их традиции.

— Она лишь улыбнулась и захотела кофе. Сам знаешь, что её видения остановились на службе в Пандемониуме, а дальше она боится их чувствовать, — Кас плотно сжимает губы. И ведь, в какой-то степени, сестра права – кто захочет в здравом уме вспоминать такую боль?

— Кофе. Это тайная страсть Видара ещё с юности, когда мы служили в мире людей. Она знала это.

Паскаль закатывает глаза, а потом недоумённо таращится на генерала, который уже вполне мог величаться его другом:

— Баш, не придумывай.

— Хорошо, а «Последний ужин»?

— Что «последний ужин»? Слушай, ты, нахрен, меня реально пугаешь. Всё нормально? Немагия не проявлялась? — усмешка из голоса пропала, а приподнятое настроение заметно поубавилось.

— «Последний ужин» - это традиция Поверенных Видара. Перед каждым наступлением, поездкой, короче, перед тем, что могло крупно изменить наши жизни – мы устраивали ужин, что-то вроде последнего вечера в тепле и уюте родного дома, где не затрагивали государственных тем, где не было ругани и споров. Мы были самими собой, без масок и регалий. Услышь же меня, её подсознание вспоминает!

Паскаль глупо хлопает глазами, переваривая всё, что услышал.

— Получается, он вспоминает? — король поворачивает голову в сторону кухни. — И она тоже.

Предательское сердце снова затрепыхалось. Наверное, ещё одного такого трепыхания Паскаль попросту не переживёт.

— Если это действительно так, значит, Видар скоро вернётся к нам. И вернёт мою королеву, — уголки губ Себастьяна тянутся вверх, пока в глазах блестят огни надежды.

— Да, только, чтобы её вернуть – нужно здорово побороться. Причем с ней же.

Спустя несколько часов в небольшой квартирке на окраине Стоуни-Брука, их маленьком королевстве среди людских каменных джунглей, царила атмосфера спокойствия, любви и скорых перемен. Паскаль рассказывал о том, какие странные люди и их запросы – уж он-то, будучи таксистом, мог похвастаться приличным багажом рассказов. Себастьян, как врач-психотерапевт, ставил пассажирам Каса диагнозы, а Равелия лишь закатывала глаза: в отличие от них она не могла похвастаться «весёлой» работой. Рави ухаживала за людскими цветами в ботаническом саду днём и, как бы метафорично это не звучало для неё, пыталась выходить хрупкую ледяную бентамидию ночью.

— Ты сказал, что он в клинике, — наконец, удаётся вставить Равелии, когда тема работы начала иссякать.

Паскаль делает глоток из стеклянной бутылки пива, аккуратно переводя взгляд на сестру. Она всё так же легко улыбается, держа обеими руками бумажный стаканчик с капучино.

— Не просто в клинике. Нам удалось сделать его крутым дядькой. И мне удалось добавить документы Эсфирь и даже выбить ей временный «люкс», правда он похож на изолятор, но кто знал, что их палаты для таких историй «болезни» верх изобилия?

Эсфирь впивается пальцами в стакан. Её готовили к тому, что рано или поздно придётся лечь в больницу и сыграть шизофрению (здесь заключалась лёгкая часть плана, потому что играть было нечего, она больна), но часть её по-прежнему боялась, что от неё хотят избавиться. Наверное, потому что второй части плана не существовало так чётко, как первой. Паскаль лишь говорил, что вытащит её в любом исходе событий. Только – как? Загадка. Себастьян всегда приходил на помощь и шутил, что они – аферисты.

— Всё будет хорошо, Эффи-Лу, — Себастьян успокаивающе подмигивает. — Нужно только придерживаться легенды. Мы – аферисты, помнишь?

— К слову, о легенде, — Равелия быстро прожёвывает кусок пиццы. — Я бы не отказалась повторить всё ещё раз.

— Раз дама просит, — Кас очаровательно улыбается, а затем поднимается из-за стола, следуя к холодильнику за второй бутылкой.

— Отец Кассиэль, Вас не пустят на небеса, — усмехается вдогонку Себастьян, а Эффи пытается сдержать улыбку.

Путь брата от священника до таксиста порождает в ней новый приступ к смеху, который Эффи прячет в новом глотке.

— Мне уютнее в Аду, — Кас лукаво улыбается, захлопывая дверцу холодильника. — Значит, Эффи-Лу, твоя история не поменялась: ты больна, тебя нашли под обломками особняка семейной пары в Халльштатте. Повторяю, в сотый раз: то, что ты спалила заживо семью – не правда. Но по легенде – это так. Какое-то время сидела в тюрьме.

— Тот, кого я убила там – это всё же правда, — медленно произносит Эсфирь.

— Эффи… — Равелия пытается предупредить появление приступа, но Верховная спокойна. Просто констатирует факт. Её сознание сегодня удивительно чисто.

Прежде чем продолжить, Паскаль делает глоток:

— Тот, кого ты там убила – не имеет никакого значения только потому, что ты сама не помнишь по какой причине это произошло, — голос брата на мгновение становится ледяным, но дальше смягчается: