Бесконечные мы - Иден Батлер

нежно, как будто это было то, что он сделал бы независимо от того, хотела бы я этого или нет. И я почувствовала, как напряжение в моей душе рассеивается, ослабевает и растворяется по мере того, как Айзек приводит меня в порядок.

Благодаря ему я чувствовала себя в безопасности — защищенной так, как никто кроме моего отца не защищал меня раньше.

— Мужчина, поступающий так с женщиной, — сказал он, убирая мои волосы за уши, — заслуживает того, чтобы его усыпили, как собаку.

Айзек прервался, и я почувствовала запах сандалового дерева на его коже, смешанный с легкой ноткой хлорки.

— Только скажи, и я усыплю этого пса.

Что-то произошло со мной тогда, яростный прилив чего-то, что заставило меня хотеть только одного — прижаться к Айзеку, и к черту его доводы о наших различиях. Я хотела поцеловать его и не отрываться от него до тех пор, пока у нас не перехватит дыхание. Он хотел отомстить за меня, защитить от опасности, от которой я не могла защитить сама себя, и какая-то маленькая часть меня — древняя и первобытная, находила это необыкновенно привлекательным. Как же сильно мне хотелось позволить ему это, как сильно мне хотелось быть защищенной. Но мир, в котором мы жили, даже в Вашингтоне, как всегда говорил сам Айзек, не позволял свободно нападать на людей и не нести наказания за это. В особенности это касалось такого человека, как Айзек.

— Нет, — наконец ответила я. — Трент не стоит тех неприятностей, которые он может доставить тебе.

— Он не может остаться без…

— Не останется, не беспокойся.

Я вдохнула, и мою грудь сдавило от запаха кожи Айзека и близости его тела к моему.

— Я позабочусь об этом.

Именно тогда я увидела в Айзеке то, чего не замечала раньше. Его непреклонная решимость рухнула, и все оправдания, которые всегда мешали ему хотеть меня, не позволяя и мне показать, что я тоже хочу его, отпали, когда он начал опускать руку, а я прижала ее к своей щеке.

Его кожа была теплой, и я могла почувствовать его мозоли на своем лице. Его верхняя губа была выгнута дугой, а глаза напоминали идеальный круг, в радужке которого янтарь и золото соперничали за доминирование. Не совсем ореховые, а где-то посередине, что говорило о том, что Айзек происходил от людей разных и непохожих.

— Райли… — произнес он.

Это было предупреждением, которое я не хотела слышать. Мой взгляд не дрогнул. Может, я и растерялась перед Трентом, но все же я знала, чего хочу и что для меня лучше, и это не какой-нибудь властный, одетый в костюм задира. И Айзек, мой милый Айзек, принял мой вздернутый подбородок за приглашение, издал глухой гортанный звук, и вот так, одним наклоном головы, прекратил наконец бороться с собой и поцеловал меня.

Мир исчез, и я услышала внутри себя песню сотен голосов, которые звучали так знакомо, но не были похожи ни на что, что я когда-либо слышала раньше. Возможно, это было мое активное воображение, работающее на пределе возможностей. Я мечтала о прикосновении Айзека месяцами, грезила о нем часами, и теперь, когда он был здесь, я поняла, что мое воображение было скучным и жалким. Реальность была гораздо лучше.

Он накрыл мой рот своим, сначала неуверенно, но подстегиваемый моей реакцией и поразительным размахом ощущений, стал действовать все увереннее и увереннее. Айзек хотел меня и принимал то, что я предлагала. Его губы были мягкими и нежными, а его язык дразнил и ублажал одновременно, бережно касаясь моей разбитой губы. Бережно, но боже, абсолютно бесподобно.

Он переместил свои руки, запустив пальцы в мои волосы, удерживая мою голову, и я отстранилась, чувствуя, как он улыбается мне в губы.

— Мисс Райли, — повторил он, но эти слова были похожи на молитву, и я решила, что тогда, когда Айзек смотрел, как пряди моих волос проскальзывают сквозь его пальцы, он мог бы называть меня как угодно, если бы только продолжал прикасаться ко мне. — Ты искусила бы и ангела этими прекрасными волосами. Они так нравятся мне. Тебе идет.

Я откликнулась, притягивая его ближе, желая снова ощутить вкус его рта. Он подался вперед, увлекая меня за собой, прижавшись ртом и губами, мягкими и сладкими, слегка безрассудными и очень жадными, и мое дыхание участилось, расходясь по его лицу, и я приподнялась вместе с ним, прижимаясь к нему, когда он поднял нас на ноги и вжался в меня, и моя спина уперлась в книги на стеллажах, окружавшие нас.

Мое сознание было заполнено мыслями об очертаниях бедер Айзека, когда мы прижимались друг к другу, и о крепкой, направляющей силе его руки, когда он прижимал ладонь к моей пояснице. Я чувствовала себя декадентской грешницей (прим.: декаданс — это регресс, упадок, вероятно героиня имеет себя в виду «падшей женщиной»), которая берет и берет, не заботясь о последствиях.

Но накал страстей и тени, скрывавшие нас, не могли сохранить наши секреты навеки. Как только мы прижались друг к другу, в конце прохода раздался звук — низкое, изумленное проклятие, и мы отпрянули в разные стороны, чтобы увидеть мрачное лицо Ленни.

— Пора запираться, дружище.

Ленни не смотрел на меня. Он не сводил глаз с Айзека, наблюдая за ним так, словно если бы он произнес что-то еще, мир разлетелся бы вдребезги.

— Понял тебя. Дай мне минутку.

Один удар сердца, два. Затем легкий кивок головой, и Ленни развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

Айзек некоторое время смотрел вслед своему другу, а затем снова повернулся ко мне. Прежде чем он успел что-то сказать, я заговорила первой.

— Мне… мне очень жаль, — сказала я ему, надеясь, что он не подумает, что я жалею о том, что хотела его, о том, что мы сделали.

Он резко дернул головой, и я улыбнулась, желая избавиться от его озабоченного выражения лица.

— Нет-нет, Айзек… мне жаль, что нас прервали.

На его лице медленно расплылась легкая улыбка, после чего взгляд Айзека переместился на мой рот, и я решила, что он собирается поцеловать меня еще раз, но он нахмурился и свел вместе брови, проведя кончиком пальца по моей рассеченной губе.

— Я сделал хуже?

— Я не чувствовала ничего, кроме мурашек от твоих поцелуев.

— У тебя мурашки от моих поцелуев?

— Бесспорно.

Он наблюдал за мной пристально и сосредоточенно, и я подумала, расскажет ли он мне когда-нибудь обо всех мыслях, которые я видела на его лице, обо всех