Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

тоже плохо. Вода была холодная, тряпка скользкая. Я возилась с ведром, разлила, намочила подол. Пыль вытирала кое-как — просто водила тряпкой по поверхностям, не зная, что ещё нужно.

К обеду дом стал чище. Не так, как убирались в академии. Но лучше, чем было.

Я выпрямилась, посмотрела на свою работу. Руки болели, ноги гудели. В животе урчало. Надо было готовить.

Я нашла картошку в подполе. Мыла её, чистила. Нож был тупым, картошка скользкой. Я порезала палец. Кровь смешалась с водой, я зажала ранку, постояла, дыша.

Картошку порезала крупно, неровно. Бросила в кастрюлю с водой. Добавила капусту — нашинковала, как смогла. Соль? Я нашла солонку, сыпанула наугад. Поставила на печь.

Плита стояла в углу — чугунная, с двумя конфорками и круглым баком для нагрева воды. Вместо дров — какая-то трубка, идущая к стене. Я не поняла, как это работает, но Григорий показал утром: повернуть вентиль, чиркнуть спичкой, появится огонь. Керосиновая лампа, только большая.

Я повернула вентиль, чиркнула спичкой. Огонь загорелся, ровный, синий. Я поставила кастрюлю.

Я села на лавку, ждала, когда суп сварится.

Пахло хорошо. Я почти успокоилась. Может, и справлюсь. Может, это не так сложно.

А потом пошёл дым.

Я вскочила. Кастрюля кипела, из-под крышки выплёскивалась вода. Я схватила тряпку, сняла крышку — и увидела, что вода выкипела почти вся. Картошка пристала ко дну, пахло горелым.

Я выключила печь, но было поздно. Суп пригорел. Чёрный налёт на дне, вонь горелого мяса, которого там даже не было.

Я смотрела на кастрюлю и не могла пошевелиться.

Готовка. Это так просто. Для всех это так просто. А я не могу.

Я попробовала. Суп был горьким, с запахом дыма. Я вылила его в ведро. Надо было начинать заново.

Но у меня не было сил.

Я села на лавку, уронила голову на руки. Руки пахли мылом и горелым. Они болели. Всё болело.

Куры. Я забыла про кур.

Я вышла во двор. Сарай стоял в глубине, покосившийся, с дырявой крышей. Внутри пахло помётом и сеном. Я открыла дверь — из сарая с кудахтаньем высыпали куры, забегали по двору.

Я отшатнулась. Курица бегала по двору, хлопала крыльями. За ней — вторая, третья. Я стояла, не зная, что делать.

В углу стояло ведро с зерном. Я зачерпнула горсть, бросила на землю. Куры налетели, заклевали. Я бросила ещё. Потом ещё.

Они бегали под ногами, клевали мои башмаки. Я пятилась, наступала на что-то мягкое, скользкое. Яйца. Я раздавила яйцо.

Я смотрела на жёлтую жижу на своём башмаке и чувствовала, как внутри всё рушится.

Я не умею стирать. Не умею готовить. Не умею убирать. Не умею собирать яйца. Я ничего не умею.

Я села на крыльцо, обхватила колени руками. Куры успокоились, клевали зерно. Небо серело, холодало. Скоро вернётся Григорий.

Что я ему скажу? Что суп пригорел, бельё не отстиралось, куры разбежались, яйцо разбито?

Хлопнула калитка.

Я вздрогнула, подняла голову. Григорий шёл по двору, скинув фуражку на ходу. Увидел меня на крыльце, увидел кур, бегающих по двору, увидел ведро с рассыпанным зерном.

— Встречаешь, — сказал он, подходя. В голосе не было злости, только усталость.

— Я... — начала я.

— Дай угадаю, — он сел рядом на крыльцо. — Стирка не вышла. Уборка — так себе. Суп пригорел. Куры разбежались. Яйцо разбила.

Я молчала. Смотреть на него не могла.

— Яйцо, кстати, не жалко. Одно. А вот суп... — он вздохнул. — Ладно. Где суп?

— Вылила. Он горелый.

— И правильно. Горелое есть нельзя.

Он помолчал. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, усталый.

— Ты как, цела?

— Палец порезала. Пустяк.

— Покажи.

Я протянула руку. Он посмотрел, покачал головой.

— Пойдём в дом. Есть хочешь?

— Я не приготовила...

— Я уже понял.

Он вздохнул, пошёл к дому. Я — за ним.

На кухне было пусто и холодно. Григорий открыл шкаф, достал хлеб, сало. Налил в кружки воды из кувшина.

— Садись, — сказал он.

Я села. Он разломил хлеб пополам, одну половину положил передо мной. Намазал салом, отрезал кусок.

— Ешь.

Я взяла хлеб, откусила. Жёсткий, сухой, но после всего, что случилось, он казался самым вкусным, что я ела в жизни.

Мы ели молча. Пили воду. Григорий жевал медленно, глядя в окно. Я видела, как усталость осела на его лице — морщины стали глубже, плечи опустились.

— Ты не сердишься? — спросила я.

Он отставил кружку.

— На что сердиться? Ты старалась. Полы мыла, пыль вытирала. Бельё стирала. Суп варила. Не вышло — ну, не вышло. Не всем это дано.

Григорий посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты это, — сказал он тихо. — Не убивайся так. Стирка — дело наживное. Научишься. Уборка — тоже. Готовка — тоже. Не сразу всё получается. Катя моя тоже первое время суп жгла. А потом научилась. Так что не переживай.

— А если не научусь? — спросила я.

— Тогда что ж... — он усмехнулся. — Тогда будем хлеб с салом есть. И воду пить. Не пропадём.

Он встал, собрал со стола.

— Завтра попробуешь снова, — сказал он. — Или не попробуешь. Как захочешь. Ты теперь у меня в доме живёшь, а не в работном доме. Захочешь — готовь, не захочешь — я сам управлюсь. Умею.

— Григорий, — сказала я. — Я попробую завтра.

Он повернулся ко мне. В свете лампы его лицо казалось чужим, но глаза были тёплыми.

— Тогда пробуй, — сказал он. — Раз хочешь.

Я лежала в комнате Кати, смотрела в потолок и думала.

День был потерян. Я ничего не сделала как надо. Руки болели, спина ныла, на пальце запеклась кровь. Я была никчёмной. Бесполезной.

В этом мире я не инженер. Не маг. Не курсант. Я — девка, которая не умеет даже суп сварить.

Я перевернулась на бок. В голове крутились мысли, злые, обидные. Я вспомнила Стрельцова, который говорил: «Вы не лучшая». Вспомнила профессора с прикладного: «Вы гений». Вспомнила, как собирала маго-механический датчик, как паяла, как чертила.

А теперь я сижу в чужом доме и не могу постирать рубашку.

Я смотрела на свои руки. На них были мозоли от паяльника, ожоги от кристаллов, въевшаяся мастика. Это руки инженера. Руки, которые строили невозможное.

Я не умею стирать. Не умею готовить. Не умею убирать.

Но я могу