Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

тусклая лампа, и в её свете я видела пыль, которая кружилась в воздухе. Тяжёлая, маслянистая. Как в мастерской, только без запаха металла.

Где-то далеко хлопнула дверь. Послышались шаги, голоса. Мужские. Грубые.

Я встала. Ноги затекли, колени дрожали. Я прошлась по камере — два шага туда, два обратно. Стены сырые, в разводах. На одной кто-то нацарапал что-то, но я не могла разобрать в полумраке.

Два шага туда, два обратно. Два шага туда, два обратно.

Шаги приближались. Я остановилась у решётки.

В коридоре появился стражник. Тот самый, молодой, с усами. В руках он нёс миску и кружку.

— Проснулась, — сказал он, останавливаясь у решётки.

Я не ответила.

Он отодвинул засов, просунул руку и поставил миску с кружкой на пол. Потом задвинул засов обратно.

— Завтрак, — сказал он. — Ешь.

— Спасибо, — сказала я.

Он хмыкнул и ушёл.

Я подошла к миске. В ней было что-то серое, жидкое, с комками. Каша? Похлёбка? Я поднесла кружку к носу. Пахло кислым, чем-то затхлым. От запаха замутило.

Ложки не было. Ничего, чем можно было бы зачерпнуть эту серую массу. Я смотрела на миску и понимала: меня не считали человеком, которому нужны приборы.

Я поднесла кружку к носу. Обычная вода. Не самая чистая. Я поставила кружку обратно.

Села на нары, обхватила колени. Два шага туда, два обратно. Два шага туда, два обратно.

Время тянулось медленно. Я пробовала считать секунды, как в шкафу, но сбивалась. Мысли путались. Я думала о Василии Петровиче, о Петре Ивановиче, об Алисе. Они там, в своём времени, а я здесь. Одна.

Два шага туда, два обратно.

Потом снова шаги. Тяжёлые, уверенные. Не тот стражник — другой.

К решётке подошёл толстяк. Начальник. В руках он держал какую-то бумагу, свёрнутую в трубку.

— Зорина, — сказал он, заглядывая в камеру. — Есть разговор.

Я поднялась и подошла к решётке.

— Я навёл справки, — сказал он, разворачивая бумагу. — Связался с графом Зориным. У них в роду нет родственницы по имени Мира. Вообще ни одной Миры за последние сто лет.

Он посмотрел на меня поверх бумаги.

— Так что, девка, ты либо врёшь, либо сама не знаешь, кто ты. И то, и другое плохо.

— Я не вру, — сказала я.

— А документы твои? — он усмехнулся. — Тоже не врут? Пластик, голограмма, академия... Такого у нас и в помине нет. Ты из лечебницы сбежала, либо навыдумывала себе что-то.

Я молчала. Спорить было бесполезно.

— Так вот, — продолжил он. — За два дня, если никто за тебя не поручится, отправим в работный дом. Там и еда, и крыша над головой. Работа, правда, тяжёлая, но для таких, как ты, — самое то.

Он свернул бумагу и сунул за пояс.

— Два дня, Зорина. Жди.

Он ушёл.

Я осталась стоять у решётки, сжимая прутья. Металл был холодным, шершавым. Я чувствовала в нём магию. Она текла по прутьям, как вода по трубам.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Потоки. Я чувствовала их. Но они были чужими, не моими. Я не могла их направить, не могла изменить. Только чувствовать.

Я отошла от решётки и снова села на нары.

День тянулся медленно. Свет за окном (если это можно было назвать окном — маленькое отверстие под потолком) менялся от серого к тёмно-серому. Иногда по коридору проходили стражники, переговаривались, смеялись. Я пыталась разобрать слова, но они быстро стихали.

Я думала о том, как устроен этот мир. Женщины без мужчин — никто. Магия — в металле и паре. Академии нет.

Значит, Ирины здесь тоже нет. Никогда не было. Никто не спасёт. Никто не подскажет. Никто не скажет: «Ты справишься».

— Я справлюсь, — сказала я вслух. Громко, чтобы слышать себя. — Я всегда справлялась.

Миска с кашей так и стояла у двери. Я не притронулась к ней. Желудок сжимался от голода, но есть эту жижу я не могла. Я вспомнила мамины бутерброды, леденцы, которое давал Василий Петрович. Вспомнила чай с вареньем на кухне у стариков.

В горле встал ком.

Я зажмурилась. Не плакать. Не здесь. Не сейчас.

Вечером пришёл старший стражник.

Тот, с сединой, который говорил о дочери. Он остановился у решётки, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не ешь? — спросил он, кивнув на миску.

— Не могу, — ответила я.

— Привыкнешь, — он вздохнул. — В работном доме хуже кормят.

— Я не пойду в работный дом.

— Не ты решаешь, — сказал он, но без жестокости. Просто констатировал факт.

Он помолчал, потом спросил:

— Так и нет никого? Ни родных, ни знакомых?

— Никого, — ответила я. — Все умерли.

— А отец? Мать?

— Тоже умерли.

Он нахмурился и посмотрел на меня внимательно, потом покачал головой.

— Ты, девка, видно, сильно горевала. После смерти родителей и опекунов, поди, умом тронулась. Вот тебе и чудятся академии всякие, и документы непонятные. А на деле — сбежала из дому, вот и бродишь.

Я хотела возразить, но он поднял руку.

— Я не осуждаю. У каждого своё горе. У меня дочь была, — он помолчал. — Тоже после смерти матери замкнулась. Тоже в своём мире жила. А потом... ну, да что уж.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Ты на неё похожа, — сказал он тихо. — Глазами. Так же смотрела — будто всё знает, а на деле — ничего.

Я не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела на него.

— Меня Григорием зовут, — сказал он.

— Мира, — ответила я.

Он кивнул.

— Знаю. Красивое имя. Редкое.

Повисла тишина. Я слышала, как где-то в здании хлопают двери, перекликаются стражники.

— Григорий, — сказала я. — А что за город? Что за страна?

Он удивился.

— Ты не знаешь?

— Я... плохо помню, — осторожно сказала я.

Он покачал головой.

— Империя Россов. Город Златоград.

— А год? Какой сейчас год?

— 1736-й, — сказал он. — От основания империи.

У меня внутри всё оборвалось.

В моём мире 2326. Разница в шестьсот лет. Но это не просто прошлое. Империя Россов, город Златоград — таких названий в моем мире не было. Я изучала карты, читала учебники. Никогда.

Это другой мир.

— А император?

— Владис Первый, — сказал он. — Двадцать шестой год правит. Строгий,