Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

что-то спросить, но старший покачал головой. Они переглянулись, и я поняла, что они решили: я сумасшедшая. Или бродяжка. Или и то, и другое.

Мне было всё равно.

Мы подошли к высокому зданию с колоннами и тяжёлыми дверями. Над входом висел герб — двуглавый орёл с шестерёнкой в лапах.

— Участок, — сказал старший. — Заходите.

Дверь открылась, и я шагнула внутрь.

Пахло здесь так же, как на улице — углём, маслом и ещё чем-то кислым. В приёмной сидели люди — двое мужчин в наручниках, женщина с заплаканным лицом, какой-то старик с котомкой.

Стражники подвели меня к высокой стойке, за которой сидел толстый усатый мужчина в форме.

— Кто такая? — спросил он, не поднимая головы.

— Неизвестная, — ответил старший. — Без документов, без опекуна. Одна на улице.

Толстяк поднял глаза. Увидел меня — и его брови полезли вверх.

— Это что за чудо?

— Говорит, зовут Мира Зорина, — сказал младший. — Фамилия знатная, но она не похожа. Одежда странная.

— Зорина? — переспросил толстяк. — Из тех Зориных?

— Не знаем, — ответил старший. — Говорит, опекуны умерли. Ищет какую-то академию.

— Академию? — толстяк усмехнулся. — Девке в академию?

— У неё даже документ есть, — добавил младший, доставая карточку. — Гляньте.

Толстяк взял карточку, повертел, пощупал. Его лицо стало багроветь.

— Это что за ерунда? — спросил он. — Стекло? Где печать? Где герб? Где имя писаря, который выдал?

— Там голограмма, — попробовала объяснить я. — Это защита от подделки. Моё фото, имя, факультет…

— Голограмма, — передразнил он. — Фото. Факультет. Ты, девка, из лечебницы, что ли?

Он бросил карточку на стол.

— Нет у тебя документов. Есть кусок непонятного стекла, на котором черти что нацарапали.

— Это не стекло, — сказала я, пытаясь сохранять спокойствие. — Это пластик. И там не нацарапано, это…

— Заткнись! — рявкнул он. — С тобой говорят? Соплячка, одета как мужик, шатается по улицам, несёт околесицу. Знаешь, что за такие дела бывает?

Я замолчала. Спорить было бесполезно. Я это уже поняла.

Толстяк посмотрел на мою карточку, потом на меня.

— Запишем как бродяжку, — решил он. — Посадим в камеру, пока не выясним, кто такая. Если никто не заберёт — отправим в работный дом.

— В работный дом? — переспросила я.

— А куда же ещё? — он пожал плечами. — Без опекуна, без документов, без денег. Законы для всех одни.

— Я не бродяжка, — сказала я. — Я курсант. Я училась. Я…

— Училась, — перебил он. — Девка училась. Слышали? — он обратился к стражникам. — Женщины не учатся! Женщины не работают. Женщины не разгуливают по улицам одни. Поняла? Ты либо врёшь, либо больная. И то, и другое в работный дом ведёт.

Я сжала кулаки. Внутри закипала злость — такая же, как когда Стрельцов отказывался подписывать моё заявление. Но сейчас это было бесполезно. Здесь не было профессора, который пришёл бы на помощь. Не было Стрельцова, который в конце концов уступил.

Я смотрела на него и не могла поверить.

— Пойдём, — он встал из-за стола и взял связку ключей. — Посидишь в камере, пока не разберёмся. Если повезёт — найдётся кто-то, кто за тебя поручится. Если нет…

Он не договорил, но я поняла. Работный дом. Или хуже.

Стражники взяли меня под руки.

— Не надо, — сказала я. — Я пойду сама.

Они отпустили, но шли следом.

Мы шли по коридору. Мимо проплывали закрытые двери. Из-за одной я услышала женский голос — тихий, умоляющий:

— Я не крала! Клянусь, не крала! Муж подтвердит, он за меня поручится!

— А где твой муж? — спросил мужской голос.

— Он на работе… Он приедет, я знаю…

— А пока не приехал — сиди.

Я шла дальше, и внутри холодело. В этом мире женщина — это чья-то собственность. Или ничья. Третьего не дано.

В коридоре пахло сыростью и чем-то кислым. В конце коридора — железная дверь с маленьким окошком.

Толстяк открыл замок, и дверь со скрипом отворилась.

— Заходи, — сказал он.

Я шагнула внутрь.

Камера была маленькой — два шага в длину, один в ширину. Стены каменные, пол земляной, нары без матраса. В углу — ведро.

— Располагайся, — сказал толстяк.

Дверь закрылась. Ключ щёлкнул.

Я стояла посреди камеры и смотрела на стены. Они были мокрыми, покрытыми какими-то разводами.

В носу защипало. Я закусила губу, чтобы не разреветься.

Не сейчас. Не здесь.

Я села на нары, обхватила колени руками. Дрожь била крупная, неостановимая. Я сжала зубы, заставила себя дышать ровно.

Определенно я провалилась в одну из временных дыр. В мир, где женщины не учатся. Где магия — в металле и паре. Где нет академии. Где нет Алисы. Где нет Сергея.

Где нет никого.

Я закрыла глаза.

В кармане лежал жетон. Холодный, молчаливый. Я сжала его в кулаке, но он не грелся. Не светился. Просто кусок металла.

— Зачем ты меня сюда отправила? — прошептала я. — Отправляй обратно! Пожалуйста!

Тишина.

Только где-то далеко стучали колёса паровых машин, да за стеной переговаривались стражники.

Я сидела в темноте и ждала. Как тогда, в шкафу. Только теперь не было печенья. Не было Линды. Не было мамы, которая обещала вернуться.

Никого.

Слёзы всё-таки потекли. Я вытерла их рукавом, но они не кончались.

— Я справлюсь, — сказала я вслух. — Я всегда справлялась.

Я легла на нары, свернулась калачиком и закрыла глаза. Спать. Нужно было спать. Завтра будет новый день. И в этом новом дне я должна была найти выход.

Как всегда.

Глава 14. Утро в клетке

Глава 14. Утро в клетке

Я проснулась от холода.

Он пробрался под кожу, в кости, в самый позвоночник. Я лежала на голых нарах, свернувшись калачиком, и не могла понять, где нахожусь. Секунду мне казалось, что я снова в шкафу на станции. Та же темнота, тот же холод, та же пустота.

Потом пришли запахи. Сырость, кислятина, железо.

Я открыла глаза.

Камера. Стены, пол, решётка. Чужой мир.

Я села. Всё тело ломило, в спине засела тупая боль от жёстких нар. В углу ведро, о которое я споткнулась ночью. Нары без матраса, без одеяла. Ничего.

За решёткой — коридор. Там горела